А в остальном, прекрасная маркиза... - Наталья Нестерова

— Чего думать? Чего думать? — заводилась Дарья. — Чего ты со мной общаешься как из телевизора, как из передачи про психов? Я нормальная! А ты! Ты стала амебой стерильной, как монашка пристукнутая. В церковь не ходишь?

— Нет. У тебя есть ко мне претензии?

— Вагон и маленькая тележка.

— Конкретнее.

— Почему ты не сражаешься за папу, не бьешься, не рыдаешь, не ставишь вопрос ребром?

— Зачем? — мама с легким удивлением пожала плечами.

— Чтобы он к нам вернулся!

— Зачем? — с тем же выражением лица повторила она.

— Чтобы у меня был отец, у тебя — муж, а все мы вместе — прекрасная семья.

— Отца у тебя никто не отнимал. Прежней семьи никогда не будет. Выкинь из головы глупые планы.

— Ага! Я — выкинь! Вслед за тобой? Ты так легко перечеркнула вашу с ним любовь, нашу семью, мое детство, братика умершего…

— Стоп! Тебя уносит. Прошлое не зачеркивается и не девальвируется. Братик… ты до сих пор о нем думаешь, это мучает тебя?

— Давно не мучает, — вынуждена была признаться Даша. — Так, к слову пришлось. Но меня бесит твое абсолютное спокойствие! И преступное бездействие!

— Успокойся. Объясняю тебе по пунктам и надеюсь, в дальнейшем не возникнет потребности еще в одном подобном разговоре, они психического здоровья не прибавляют. Первое. Ты моя дочь, и обсуждать с тобой свои душевные переживания я не стану. Потому что, во-первых, не желаю обременять тебя недетскими знаниями. А во-вторых, вообще не приемлю женской дружбы взасос между матерью и дочерью. Следующее…

Мама хотела быть строго логичной, но запуталась.

— Второе, — подсказала Дарья. — У «первого» было два подпункта.

— Да, второе. По складу характера я интроверт, поэтому мне легче и проще переваривать проблемы внутри себя, ни с кем не делясь, не советуясь, не плача на груди у сердобольных подруг. Знаю, проверено на опыте, процесс переваривания когда-нибудь закончится, и я смогу дышать полной грудью, восстановлюсь. Тебе надо потерпеть. Пожалуйста, потерпи!

— Это как я суп варила? Помнишь? Хотела вас с папой порадовать, после ангины выздоравливала. Бросила все имеющиеся продукты в кастрюлю, они кипели и кипели, я уснула. Суп превратился в мутную густую жижу, которую отправили в унитаз. Так и ты перевариваешь?

— Похоже, — согласилась мама.

— Но я так не могу! У меня все клокочет! Мне хочется действовать!

— Запишись в спортивную секцию или в бассейн.

— В четырнадцать лет? — возмутилась Даша. — У нас все, кто спортом занимаются, уже асы, а я буду позориться на скамье запасных?

— Хорошо, спорт отменяется. Дай подумать.

Мама нашла решение — купила Дарье боксерскую грушу.

Два грузчика, надрываясь и пыхтя, втащили в Дарьину комнату аппарат — на полу тяжеленная круглая станина, от нее идет металлическая палка, далее тугая толстая пружина, и все венчает груша, покрытая кожей в красно-черную полосочку. Такого не было ни у кого из Дашиных друзей!

Она приклеила на грушу фото новой жены папы и дубасила по нему утром и вечером. Фото попросила в очередную «папскую субботу», как она называла выходные, проводимые с отцом и Виолой. Папа гордо улыбался, когда Виола протягивала снимок. Девочки начинают дружить. Как же! Знал бы, для чего фотка. Еще узнает.

Даша никогда прежде не делала зарядку и вообще физические упражнения терпеть не могла. Но теперь с удовольствием скакала вокруг груши, пыталась даже ногой заехать по Виоле, повторяя приемы восточных единоборств и издавая возгласы киношного ниньдзя.

— Ты вопишь как резаная, — говорила мама Дарье, потной и возбужденной, идущей в душ.

— Ага! Надо было папочке нам ластами помахать, смыться, чтобы заставить меня физкультурой заниматься.

Однажды, возвращаясь из душа, вытирая полотенцем мокрые волосы, Даша застукала в своей комнате маму. Она медленными слабыми движениями ударяла в уже изрядно потрепанную фотографию Виолы. Мама била легонько, точно разведуя, пробуя на прочность грушу или сам метод на эффективность. Когда колотила Дарья, груша моталась из стороны в сторону, а у мамы лишь покачивалась.

— Сильнее бей, — посоветовала Даша.

Мама смутилась, покраснела.

— Глупости все это, — сказала она и мелко потрясла головой, будто отгоняя ненужные вредные мысли и желания. — Детский сад. Пожалуйста, не показывай этот аппарат папе, когда придет.

— А то! — ответила Даша.

«А то» было любимым словечком Наташи Суворовой, Дарьиной подруги. И обозначало оно согласие или отказ — в зависимости от того, что хотели услышать. Ведь мама могла подумать, что дочь имеет в виду: «А то я не понимаю, что папе будет неприятно, зачем его обижать». На самом же деле расшифровка абсолютно противоположная. «А то я упущу момент, — думала Даша, — когда вытянется лицо фазера!»

Бабушки и дедушки, конечно, переживали развод Дарьиных родителей. Но, как и мама, покорились судьбе. Мол, всякое в жизни случается, люди сходятся и расходятся, теперь такое сплошь и рядом, главное — чтобы все обстояло интеллигентно — без истерик, проклятий, выцарапываний глаз и прочих некультурных явлений. Повлиять на решения взрослых детей мы уже не в силах, поэтому принимаем положение вещей и стараемся облегчить переживания страдающих, то есть Даши и ее мамы.

Мама сразу пресекла попытки участливых родителей, указала на дистанцию — не приближайтесь со своими соболезнованиями, хотите помочь — не говорите со мной о разводе. Бабушки испытали разочарование — им хотелось обмусоливания (конечно, интеллигентно возвышенного) страстей и пороков зятя и сына. Дедушки облегченно вздохнули, потому что им совершенно не хотелось полоскать кости сыну и зятю. И все сошлись во мнении, высказываемом в качестве предположения: возможно, все проблемы Дашиных родителей заключаются в излишней бесстрастности и холодности ее мамы.

Дарье аккуратненько и деликатненько донесли эту мысль. Она же безо всякой деликатности прямо заявила маме:

— Бабы и деды говорят, что ты — человек в футляре, никого за упаковку не пускаешь.

— Далее?

— И поэтому папа тебя бросил.

— Насчет футляра — согласна. Но ты, Дашка, внутри него сидишь. В детстве была полностью — телом, мыслями, страхами, болезнями. Потом стала выбираться. Это называется самостоятельность — естественная, вырастаемая и правильная.

— Что-то осталось, — пробормотала Даша.

— Осталась навсегда и навечно, только для тебя, возможность нырнуть в мой футляр по первому желанию и требованию. Но внутри футляра маленькие футлярчики, мы уже с тобой говорили. Твои проблемы — мои проблемы. Но мои проблемы — не твои проблемы.

— А папа?

— Он был единственным, кого я впустила.