Уроки зависти - Анна Берсенева

И когда она вышла из самолета во Франкфурте, то ее ошеломление было таким сильным, что действительность казалась призрачной. И то, как Бернхард поцеловал ее у таможенной калитки, и то, как гудел огромный, невиданно огромный аэропорт, сплошь гудел чужой и непонятной речью, – все это не способствовало тому, чтобы она пришла в себя.

Разрывалось, разбивалось на мелкие осколки ее сознание, и не до подробностей ему было.

Наверное, Бернхард это понял.

– Сейчас мы поедем на поезде во Фрайбург, – сказал он. – Я оставил машину там. А уже оттуда мы поедем ко мне домой и вместе проведем Рождественский сочельник. Ведь он будет сегодня, ты это знаешь?

Вместо ответа Люба то ли отрицательно помотала головой, то ли кивнула.

– Фрайбург очень спокойный город, – сказал Бернхард. – Совсем другой, чем Франкфурт. Он маленький. Ты можешь не волноваться.

Странно было, что он приводит ей такие доводы, ведь жила-то она в Москве, и ее совсем не должны были бы пугать большие города. Но, видимо, смятение слишком уж явственно читалось на ее лице, и он просто не нашел, чем можно объяснить его природу, потому и подумал, что она взволнована ритмом города Франкфурта.

В аэропорту пахло кофе, притом таким, какого Люба не пила никогда в жизни. И странно ей было, что именно в аэропорту стоит такой сильный, густой, будто в магазине «Чай – Кофе» на улице Кирова, запах.

И в вагоне пахло совсем не так, как может пахнуть в поезде, и жизнь в этом вагоне была какая-то совсем не такая, которая прежде связывалась в Любином сознании с вокзалами и поездами. Размеренная, что ли, от всего внешнего отдельная? Впрочем, сейчас она вообще не могла собрать свои мысли воедино, не то что какие-то определения придумывать.

Поезд летел стремительно, Бернхард что-то говорил, она кивала, летели за окнами мерные пейзажи, красота которых была так естественна и вместе с тем так неожиданна, что Люба не могла ее осознать… К тому моменту, когда поезд прибыл во Фрайбург, она чувствовала такую сильную растерянность, какой и предположить не могла в себе, всегда решительной, даже резкой.

– Моя машина стоит недалеко от вокзала, – сказал Бернхард. – Но я предлагаю тебе немного прогуляться до ратуши. Там на площади рождественский базар, это красиво.

Площадь перед старинным зданием ратуши напоминала картинку – переливчатую, всю в золотых звездах и серебряных блестках. Люба, правда, никогда таких картинок не видела, но – вот странность! – как только они вышли на площадь перед ратушей, ей сразу же показалось, что она любовалась такими открытками в детстве.

«Наверное, все это в детстве и должно у каждого быть, – подумала она. – Наверное, детство должно быть такое, из всего такого и должно состоять».

Это была первая связная мысль, которая сложилась у нее в голове. Ну, не то чтобы очень уж связная, но более-менее ею осознаваемая.

– Ты хотела бы выпить глинтвейн? – спросил Бернхард.

Люба кивнула. Не потому что хотела глинтвейна, а потому что ей просто необходимо было выпить, все равно что: может, растерянность хоть немного пройдет.

Они подошли к палатке, сверкающей серебряной и золотой росписью, миловидная тетенька налила им глинтвейн в высокие стаканы, протянула два пряника, сделанные в форме звезд.

Из стакана пахнуло гвоздикой и корицей. Теплый хмель вкатился в голову ласковой волною. И правда, стало как-то полегче. Свободнее стало, вот как. Люба отдышалась и огляделась.

Площадь была пронизана счастьем и весельем. Откуда оно берется, в чем его источник, Люба не понимала. И небо было точно таким же низким и хмурым, как сегодня в Москве, и точно так же вместо рождественского снега моросил мелкий дождь… Но счастье искрилось в каждой блестке на фигурках ангелов, которыми были уставлены прилавки и украшены бесчисленные елки и елочки. И в переливах золотых гирлянд оно сияло, счастье, и в ласковом сверкании разноцветных лампочек.

Заглядевшись на гирлянды и лампочки, Люба уронила пряник. Наклонившись за ним, она увидела, что площадь вымощена небольшими речными камешками. Они составляли какой-то замысловатый узор, и казалось, что под ногами у людей настоящая мозаика.

– Это галька с берега Рейна, – сказал Бернхард, заметив, что Люба, присев, разглядывает мостовую. – Все камни разрезаны пополам и уложены на улицу. Это красиво, правда?

– Правда, – кивнула она, вставая.

– Я хочу подарить тебе этого ангела, – сказал Бернхард.

Оказывается, пока Люба пила глинтвейн и рассматривала камешки, он выбирал подарок.

Стеклянный ангел, которого он протягивал Любе, напоминал девочку лет пяти. Все черты ее лица воспроизведены были тщательно и трогательно: падающая на лоб косая челка, зажмуренные глаза, тихая улыбка. Но при таком сходстве с живой девочкой это был все же именно ангел.

– Это фигурка из Кельна, – объяснил Бернхард. – Именно там делают лучших стеклянных ангелов в Германии. Мне кажется, его лицо похоже на твое. Какое оно было в твоем детстве.

– Спасибо, – сказала Люба.

К ней никогда и никто не относился так трогательно. Даже мама была по-сибирски сурова или, во всяком случае, сдержанна. А он вот, пожалуйста…

Люба протянула руку, и Бернхард поставил фигурку ей на ладонь.

– Мы можем ехать, Люба, – сказал он. – Мой дом недалеко от Фрайбурга, и мы еще приедем сюда не один раз. А сейчас ты взволновалась и устала.

Они пошли обратно к вокзалу, где Бернхард оставил машину. По обе стороны улицы по каменным желобам с журчанием бежали узкие ручейки.

– Это бэхле, – сказал Бернхард. – Такие городские ручейки. Когда-то из них брали воду, а сейчас это просто красиво. Только надо осторожно ходить, чтобы не сломать через них ноги и потом шею.

Оглянувшись, чтобы еще раз взглянуть на площадь, Люба увидела фонтан, в центре которого стояла какая-то скульптура.

– Кто это? – спросила она, указывая на памятник.

Все-таки сознание ее понемногу восстанавливалось, раз она уже могла задавать внятные вопросы.

– Монах Бертольд Шварц, – ответил Бернхард. – Он придумал порох. Почему ты смеешься? – спросил он, заметив, что Люба улыбнулась.

– Так. Остап Бендер привел Кису Воробьянинова в общежитие имени монаха Бертольда Шварца. Это русская книга такая, – пояснила Люба. – Я думала, Бертольд Шварц придуманный. А здесь он стоит возле ратуши, и все всерьез.

– К счастью, у нас во Фрайбурге жил не только изобретатель пороха. Еще Эразм Роттердамский, и он не хотел кого-нибудь убивать, а писал книги и их печатал. Мы вернемся сюда, Люба, вернемся, – повторил он. – Во Фрайбурге много красоты, и есть собор Богоматери, ты обязательно должна его увидеть. У него такой… как это… верх? Нет, шпиль, вот как. Такой, как будто кружево. В мире есть церкви, которые более красивые, но такого шпиля, как кружево, больше нет нигде. Я был там сегодня во время рождественской службы. Но подумал, что с тобой пойду в другой раз. Ты, может быть, не захочешь на службу, и к тому же сейчас нам мешает чемодан.