Витамины для черта - Вера Колочкова

— Мам, прекрати! Ну что ты меня трясешь, ей богу! Я–то в чем перед тобой провинилась? Пусти, больно же! Говорю же – все в порядке с ним!

— А где, где он сейчас живет? Он адрес тебе сказал?

— Нет, я и не спрашивала… На фига мне его адрес? Они, по–моему, вообще собрались уезжать куда–то…

— Куда? Зачем уезжать?

— Не знаю!

— Ну почему, почему ты не спросила, Свет? Господи, с ума я с вами сойду…

— Да не надо тебе с нами с ума сходить, мамочка. И вообще, бросай свою дурную привычку – с ума сходить! Пойдем лучше поедим чего–нибудь. Я голодная – жуть! У нас в доме пища какая–нибудь есть, а?

— Да вон – в сумках полно всего… — мотнула Ася головой в сторону притулившихся к ногам кошелок. – Набрала вкусностей всяких, хотела Пашку подкормить…

— Ну так и меня подкорми! Я тоже твой ребенок, между прочим! Забыла, что ли? А то все Пашка да Пашка…Пойдем, мамочка, вставай! Сейчас мы с тобой чаю попьем, поедим, еще сыночка твоего любимого душевные песенки послушаем…

Ася послушно поднялась со скамеечки и понуро поплелась за Светкой на кухню. Усевшись за стол и положив усталую голову на руку, принялась следить за ее суетой, потом тихо произнесла ей в спину:

— Свет… А можно тебя попросить? Если Пашка еще позвонит, ты скажи ему… Ну, в общем… Скажи ему, что он во всем прав…И еще скажи, что я все, все поняла. И прошу у него прощения. Он поймет. Так и скажи – мама у тебя прощения просит…Ладно?

— Ладно, мам, — серьезно проговорила Светка и посмотрела на нее долго и внимательно. – Обязательно скажу, слово даю. Только он на тебя и не сердится вовсе.

— Ну, все равно…Все равно скажи…Свет, а голос у него какой был?

— Да нормальный. Голос как голос.

— Ну, не встревоженный? Не больной? Не грустный?

— Мам, ты опять?

— Все, Свет, не буду больше. Хотя чего уж там – не буду. Буду, конечно. И волноваться буду, и звонка его ждать буду…

А Татьяна сидела на своей кухне совсем одна. Так же налила себе чаю, так же грустно положила большую голову на руку. И задумалась. Собственно, мыслей особенных в голове не было, просто звучал и звучал, будто доносился издалека тонкой слабой ноткой Маргошкин голосок: «Мам, вы же любите друг друга… Чего вам воевать–то…» И, будто подхватывая его на лету и не давая исчезнуть, выплывал откуда–то и сегодняшний Асин тоненький голосок : «Кот твой, по–моему, очень тебя любит…»

А она и сама это знала. Знала, что любит. Да и она его тоже – чего уж там говорить. А только почему–то сидит одна на своей кухне, несмотря на совместно–разделенную с мужем любовь. Как–то так получилось, что не захотели ни Кот, ни Ритка принять ее любви, забраковали ее на корню. Как будто у нее, у любви этой, определенный и кем–то установленный стандарт есть. Она ж у всех разная все–таки. У кого спокойная и домашняя, у кого страстная и ревнивая, а нее вот такая, со свой собственной придурью – с высокими для любимого целями, с самоотдачей, с самоотверженностью, с одержимостью, наконец…Ей же действительно за него обидно! Такой умный мужик – и всего лишь учитель в дурдоме… Что она, для себя старалась? Она ж его хотела в люди вывести! От души хотела. Потому что любила…

И Ритка тоже хороша – обиделась она, видите ли. Надо было наорать на нее как следует да подзатыльника крепкого дать – тогда бы не обиделась. И не звонит, поганка… Не нужна ей мать, выходит. Убежала за своим Пашкой и про мать забыла. И что теперь ей? Сидеть да переживать, да бить себя в виноватую грудь кулаками?

Татьяна вздохнула еще раз и, отодвинув от себя чашку с давно остывшим чаем, вытащила из лежащей на столе пачки сигарету, начала искать глазами зажигалку. Не найдя, встала и подошла к окну, оглядела в ее поисках подоконник. Потом, всхлипнув, вдруг смяла сигарету в руке и ткнулась горячим лбом в прохладное оконное стекло, и заплакала одиноко, тяжело и отчаянно, сотрясаясь крупным телом.

Страшно, наверное, когда тебя никто не любит. Но еще страшнее, когда твоя любовь, какая бы она ни была, хорошая иль плохая, с придурью или нет, никому не нужной оказывается…

* * *