Девочка из снов - Юлия Резник

— Наверное, закономерно, что похоронив одного сына, Акай смягчился по отношению к другому.

Моника сводит прорисованные брови. Задумчиво кивает. Ведет пальцами по краю бокала.

— Наверное. Вот только похорон еще не было.

— Нет? Сколько уже дней прошло?

— Достаточно. Но, как я понял, там Сана…

— Что? — холодею.

— Не в форме для церемонии. Отец ждет, когда ей станет получше.

Твою мать! Я ведь чувствовал, что с ней что-то не так. К столу возвращается Акай, и я не успеваю расспросить Монику подробнее.

— Чего сидим? Наливайте. За здравие.

— Может, не надо?

— Почему?

— Да вы же оба… обе, тьфу ты, черт, на таблетках?

— Поверь, хуже мне уже не будет, — смеется Моника. Акай хмурится и, не поморщившись, отправляет в рот содержимое рюмки.

— Ты только в говно не нажирайся. А то будет как на выпускном, — ворчит он, вытерев губы.

— Я тогда заблевал отцу всю машину.

Если Моника, хотела «просто посидеть», поржать и пивка выпить, Акай исполнил ее желание в лучшем виде. Может быть, и впрямь на него так повлияла смерть Богдана. А может, он что-то понял, когда сам чуть было не отправился за черту. Впрочем, прямо сейчас меня это меньше всего волнует. Нащупываю пальцами телефон.

— Я на пару минут…

Выхожу из душного бара на улицу. Набираю на память выученный номер. Один вызов, второй… Третий.

— Алло… — звучит слабый голос. Медленно выдыхаю. — Я сейчас не могу говорить.

— Да, я понимаю. Этого и не требуется. Просто хочу, чтобы ты знала — я рядом. Слышишь, Сана? Я…

— Хорошо.

— Ладно… Ты только скажи, когда захочешь меня увидеть. Или поговорить. Пообещай мне.

— Обещаю.

— Я люблю тебя, малышка. Что бы ни случилось, помни, что я тебя люблю.

Она отключается, ничего не ответив мне на это признание. Что делать дальше — я просто не знаю. Все, что я могу — это сатанеть, не имея никакой реальной возможности оградить её от боли. С ней она должна справиться сама, но это так неправильно. Это так чертовски неправильно…

— Эй, ты только посмотри на этого петуха! — доносится до меня чей-то пьяный голос. Оборачиваюсь на звук. Моника курит, подпирая тощим задом стену, а вокруг нее кружат незнакомые мужики. Кажется, одного или двух из них я видел у бара.

— Сам ты петух, мудило, — довольно бесстрашно фыркает Моника и бычкует сигарету тупым, по последней моде, носком туфли неженственного сорок пятого размера.

— Че ты сказал?

— У тебя плохо со слухом? Греби, говорю, отсюда, покуда перья целы.

— Походу она нарывается, пацаны.

— Пацаны, — презрительно хмыкает Моника. — Ну, вот откуда вы, блядь, такие клоуны? Носит же вас земля…

Я уже на всех парах несусь вперед, понимая, что сейчас будет месиво. Когда один из мужиков шипит:

— Бей пидораса! — и заносит руку. Но как раз в этот момент из бара вываливается Акай.

— Это мой сын, мудило! — рычит он, обрушиваясь на беднягу всей своей мощью. — Он трансвестит. Сечешь разницу? Или это слишком сложная умственная конструкция для такого дебила, как ты? — добавляет между ударами.

Боевой дух покидает наших противников очень скоро. Мне знакомы такие шакалы, которые убегают, поджав хвост, получив малейший отпор. Даже жаль… Я бы еще размялся. Боль в теле усмиряет другую… Не имеющую отношения к физической. Подползаю к развалившейся на земле Монике.

— Эй, ты как, братишка?

— Зашибись, — диковато, но так счастливо улыбается тот разбитыми в кровь губами. — Видал, какой у меня батя?

Перевожу взгляд на Акая. Тот тоже хреново выглядит. Но тут скорей виной всему последствия операции, чем что-то еще. Сглатываю и возвращаюсь к Монике.

— Да… Да, батя молодец.

— Он за меня заступился. Заступился. Понимаешь?

На вызывающе длинных накладных ресницах, прилепленных к векам взрослого мужика, повисают мутные слезы. Я не знаю, что сказать, горло перехватывает удавкой. Вряд ли я могу оценить, как много это для него значит.

— У тебя херово поставлен удар правой, — комментирует Акай, с трудом поднимаясь на ноги. Моника усмехается. Трясет, соглашаясь с ним, головой. Слезы все-таки срываются вниз и текут по ее запавшим щекам.

— Я поработаю над этим, папа.

— Ага. Ты уж давай…