Мадам танцует босая - Марина Друбецкая

Ленни спешила. Еще надо было успеть заскочить домой — надеть что-нибудь приличное, достойное вечеринки по поводу открытия фотовыставки, где будет представлено целых пять ее работ. А рядом будет Родченко, Всеволод Манчестер, чьим снимкам с высоты птичьего полета она поклонялась, еще… Ах, боже мой, да кого там только не будет! Ленни перелетала с тротуара на тротуар, перескакивала через сугробы и подернутые ледком мартовские лужи, распевая почти в полный голос какую-то детскую песенку. Прохожие с удивлением оглядывались на нее. Кто-то отшатнулся. Кто-то улыбнулся. Молодой человек в студенческой фуражке схватил ее за руку, пытаясь остановить:

— Эй, мотылек, возьми меня с собой!

Она засмеялась и выдернула руку. Ей было радостно, тревожно и нетерпеливо одновременно. «Выставка! Выставка! У меня выставка!» — твердила она про себя. Подъезд дома сам распахнул перед ней двери. Лестница сама вознесла наверх, в квартиру.

Лизхен уже была готова и стояла перед коробкой с духами: каким ароматом отгородиться от этих чумоватых футуристов, из которых мало кто действительно отличает нищету от художественной провокации. Одета она была скорее официально, чем нарядно: вся утянута, ряды маленьких пуговиц на рукавах от запястья до локтей и от шеи до конца длинного жакета. Ну просто директриса гимназии.

— Жоринька все еще на съемках — или как он это называет, — обернулась Лизхен, услышав, что Ленни входит в комнату. — В общем, не знаю где, но не телефонировал, и ждать не будем! И где он шляется последнее время? Вход в его гардероб таким образом свободен.

— А в той пиджачной паре, что я месяц назад стащила из-под носа у его киношных гномов, которые обрывали на ней пуговицы, могу я наконец пойти?

— Воля твоя, только смотри, чтобы тебя кто-нибудь из ваших анархистов не утащил в нору — они такие превращения маленьких девочек любят. И я надеюсь, обойдешься без усиков, как у этого новомодного чудака из американских комедийных фильмов?

Через несколько минут на такси (стон Лизхен: «Это наше разорение!») они уже мчали в сторону Калужской заставы. На развешивание работ Ленни не пустили — сказали, что этим будет заниматься сам куратор выставки, женоподобный детина по имени Евграф Анатольев, у него свое видение, концепция, структура, композиция, его не беспокойте, не тревожьте, не отвлекайте. Водитель уточнил адрес, и, когда подъезжали, Ленни поняла, что пятиэтажное здание из стекла и металла — это кинофабрика, точнее, наверное, бывшая кинофабрика Александра Ожогина. Того человека, в чьем доме она слышала стрельбу, чью большую голову прижимала к своей груди, чье грузное тело, как ребенка, пыталась обхватить, укрыть от внезапного жуткого горя. И ведь в приемную на студии она когда-то к нему билась. Что с ним сталось? Теперь здание выглядело покинутым. Для выставки предоставили павильон на первом этаже.

Автомобиль немного поплутал вокруг здания — объехали несколько входов — и остановился около открытой двери, дорогу к которой перегораживал громадный сугроб. Чтобы попасть ко входу, надо было взобраться на сугроб по продавленной в снегу тропинке и потом сползти вниз. Вероятно, это альпийское скалолазание инициировал сам Евграф Анатольев. Обойти снежную баррикаду ни справа, ни слева не получалось. Ленни подняла глаза и увидела, что на верхнем этаже здания горит свет. Она отошла подальше и взобралась на пристройку павильона, чтобы разглядеть, что там, за окнами: может быть, идут съемки? А вдруг? Действительно, размытые тени маячили за стеклами в морозных разводах. Быть может, это актеры, замурованные тут с давних времен с оператором-фантомом? Но тут свет погас. А у входа, наоборот, зажегся. В окне появился Евграф Анатольев в фартуке горничной.