Ты моя, лисица! - Влада Ясная

– И вы решили, что если никому не нужны, то и вам никто не нужен? – подсказывает психолог.

– Я решил, что буду брать сам, – Потап сжимает челюсть. – Всё. Женщин, власть, уважение. Я не буду ждать, пока меня полюбят. Я возьму силой.

– И как вам это помогло?

– Помогло. Я стал богатым и успешным, – он смотрит в окно, где облака плывут по серому небу. – Но сейчас у меня такое чувство, что у меня ничего нет. Она ушла. Сын не знает меня. И я не знаю, как их вернуть.

– Вы не знаете, как их вернуть, – Елена подаётся вперёд. – Или вы не знаете, как полюбить так, чтобы они захотели остаться?

Потап молчит. У него нет ответа.

Сеанс длится час. Он рассказывает о матери, которая не приходила, об отце, который не звонил, о бабах, которых он трахал, но не любил, о пустоте внутри, которую не заполнить. Психолог не даёт советов. Она просто задаёт вопросы, и каждый вопрос – как скальпель, вскрывает нарывы, о которых он не хотел думать.

– Вы боитесь, что сын отвергнет вас, как отвергал отец?

– Я боюсь, что я стану таким же, как мой отец, – шепчет он. – И что сын будет ненавидеть меня так же, как я ненавидел его.

– Это уже первый шаг, – она улыбается. – Осознание. Дальше будет легче.

Он выходит из центра ошеломлённый, с мокрыми глазами и дрожащими руками. Он не плакал с семи лет, а сейчас слёзы текут сами, и он не может их остановить. Он садится в джип, заводит двигатель и чувствует, как боль в шее пульсирует, но уже не злая, а ноющая.

На работе его встречает Зина. Она ждёт его в ординаторской, накрашенная, в обтягивающей форме, с чашкой кофе и дежурной улыбкой.

– Илья Потапович, – она подходит, скользит рукой по его плечу. – Я соскучилась. Вы пропали совсем…

– Убери руку, – говорит он тихо, и Зина замирает.

– Что?

– Я сказал – убери, – он делает шаг назад, и его глаза становятся жёлтыми.

– Это из-за неё? – Зина вскидывает голову, и в её глазах – злость и обида. – Она тебе голову заморочила, да? Уехала, а ты всё равно за ней бегаешь.

– Если ты ещё раз её тронешь – доносом или словом, – я сотру тебя в порошок. Ты меня поняла? – рычит Потап, и в его голосе слышится такое, что Зина бледнеет.

– Поняла, – шепчет она и выбегает из ординаторской, даже не взяв кофе.

Потап садится за стол, закрывает глаза и чувствует, как внутри медведь успокаивается. Он сделал первый шаг – отказался от Зины. Не от женщины, а от привычки. От грязи, которая была ему привычна. Открывает телефон, смотрит на сообщение, которое он отправил Алисе – оно остаётся не прочитанным, но он знает, что она услышит. Он набирает её номер снова, и снова голосовая почта.

– Алиса, – говорит он. – Я был у психолога. Это было тяжело. Но я сделаю это снова. И снова. И анализы сдам. Мы должны попробовать. Ради сына.

Внутри медведь, который выл и скрёбся, затихает. Он знает – началась новая жизнь. И он готов к ней. Даже если придётся просить прощения на коленях. Даже если придётся ждать у подъезда дни и ночи. Он не отступит. Потому что теперь у него есть цель – не работа, не власть, не бабы, а семья. Которую он потерял по собственной глупости. И которую готов вернуть любой ценой.

После разговора с Зиной Потап чувствует странное, непривычное облегчение – будто скинул с плеч мешок с грязным бельём.

Он пьёт кофе, и тут заходит Катюха. Она в свежем халате, с папкой историй болезней, и её лицо – спокойное, без тени кокетства. Она не подлизывается, не трогает его за плечо, не строит глазки. Она просто кладёт папку на стол и говорит:

– Илья Потапович, у вас через час лапароскопия. Пациентка готова, анализы в норме.

– Хорошо, – отвечает он, и в его голосе нет обычной грубости.

Катюха кивает и выходит. Потап смотрит ей вслед, и его ноздри улавливают её запах – молочный, сладковатый, с нотками ванили и чего-то неуловимого, что напоминает ему о женском теле, о мягкой коже, о жарких объятиях. Внутри медведь, который затих было после разговора с психологом, вдруг напрягается, нюхает воздух, и Потап чувствует, как привычное желание закипает в паху. Он сжимает кружку так, что кофе выплёскивается через край.

– Стоп, – говорит он себе. – Ты решил меняться.

Он смотрит на дверь, за которой скрылась Катюха, и его внутренний демон подсказывает: «Она хочет тебя. Конечно, хочет. Все бабы хотят. Ты Потап, ты лучший, ты можешь взять её прямо сейчас, и она не откажет. Посмотри, как она прошла – бедрами качнула, прическу на затылке поправила. Это же приглашение». Но другая часть его, новая, хрупкая, которая появилась после разговора с психологом, шепчет: «Не трогай. Она не заигрывает. Она просто работает. Не придумывай». Потап трёт переносицу, чувствуя, как внутри закипает злость – на себя, на свою похоть, на эту дурацкую привычку превращать каждую юбку в цель.

Он вспоминает их близость в кабинете – как он взял её грубо, жёстко, не спрашивая, хочет ли она на самом деле. Она не отказала. Она не плакала. Она просто сделала, что он велел. А теперь он видит её каждый день, и она не смотрит с упрёком, не требует продолжения, не намекает. Она просто живёт своей жизнью. И это бесит его – потому что он привык смотреть, как бабы страдают, когда он их бросает. А Катюха не страдает. Или делает вид, что не страдает. Потап не может понять, и это его тревожит.

– Катя, – окликает он её, когда она уже берётся за ручку двери.

Она оборачивается, и в её глазах – не надежда, не страх, а спокойное, почти материнское сочувствие. Будто она знает, через что он проходит, и жалеет его. Это новое. Женщины обычно смотрели на него с вожделением или с обидой.

– Вы что-то хотели, Илья Потапович? – спрашивает она, и её голос звучит ровно, без дрожи.