Воскрешение королевы - Джаконда Белли

— Помнишь, матушка, как ты страдала, когда узнала, что у отца есть дети от другой женщины? Ты представляла, как его руки, ласкавшие тебя по ночам, тянутся к ней? Тебе тоже казалось, что твое сердце рвут зубами? Филипп молод, он не выдержит без женской ласки. Запретная страсть кружит голову, и как знать, вдруг поцелуи другой покажутся ему слаще моих? Ты, и только ты будешь виновата в моем горе! Неужели у тебя каменное сердце? Я не желаю быть королевой, если для этого придется оглохнуть, ослепнуть и зачерстветь.

Королева просила меня набраться терпения. Лгала, что отпустит меня в свое время. Напоминала о долге и королевском достоинстве. Бледная, синеглазая, с выбившимися из-под покрывала золотистыми прядями, она напоминала восковую фигурку Девы Марии. Я пылала от ярости, а моя мать бледнела. Наш разговор все чаще заканчивался взаимными оскорблениями. Я больше не старалась скрывать то, что лежало у меня на сердце. Королева не вызывала у меня ни уважения, ни сочувствия. С какой стати я должна ей подчиняться? В этой истории жертва — я, и у меня нет ни малейшего желания подставлять другую щеку.

Беатрис корила меня за чудовищные выходки, от которых королева снова могла заболеть, и предупреждала, что при дворе ходят слухи, будто я повредилась рассудком.

Пускай болтают! Тот, кто рожден рабом, никогда не станет свободным, а я родилась принцессой, буду королевой и не прошу ни о чем, кроме того, что полагается мне по праву. Посмотрела бы я на них в таком положении! Я не понимала, почему мать требует, чтобы я соблюдала ее интересы, но не желает признавать моих. Вероятно, все дело было в ненависти, которую родители питали к Филиппу. Они не могли простить ему верности своим подданным и заботы о будущем своих детей.

Тем временем Филипп сумел заключить с Людовиком договор, согласно которому Неаполь предстояло поделить между Испанией и Францией до тех пор, пока брак Карла и Клаудии не объединит два королевства под одной короной. А пока принцы не достигли совершеннолетия, Филипп будет регентом с испанской стороны, а Людовик — с французской.

Мать запретила сообщать мне об этом договоре, не оставлявшем препятствий для моего возвращения к мужу. Я так ничего и не узнала бы, если бы Беатрис не осмелилась нарушить приказ королевы.

Мы с матерью переехали из Алькала-де-Энарес в Сеговию. Мне пришло в голову, что мы не только убегаем от невыносимой жары, но и приближаемся к северному порту Ларедо, а значит, и к Фландрии.

Однако в Сеговии мы задержались надолго и, по всей видимости, не собирались двигаться дальше. Наше с матерью противостояние достигло небывалого накала, обе мы были измученны и подавленны, что придворные лекари Сото и Де Хуан запретили нам жить под одной крышей. Так я перебралась еще дальше на север, в Медина-дель-Кампо, и поселилась в замке Ла-Мота.

В этом замке с высокими башнями и крепкими стенами, посреди бесплодной равнины, раскаленной августовским солнцем, сравнялся ровно год моей разлуки с Филиппом и старшими детьми.

От отчаяния у меня подгибались ноги, от тоски сводило внутренности. Я почти ничего не ела и все время хотела спать. Дни напролет я думала о Филиппе, изнывая от ревности. Я представляла, как он целует голые спины моих соперниц, как пышнотелые красотки соблазняют его во время чудовищных оргий. Эти мысли часами терзали меня, одновременно доставляя мучительное извращенное наслаждение, заставляли исходить слезами и потом, выжимали досуха, словно губку. Я перестала мыться и причесываться. Надо ли следить за собой, если в этих мрачных стенах я всего лишь жалкая узница? Что толку сохранять достоинство, утратив свободу? На закате, когда над полями Кастилии умирал еще один прошедший день, я чувствовала, что мой образ меркнет в памяти детей, словно последние солнечные лучи. Так же оскудевала любовь Филиппа, тлея в сердце, как маленький уголек, и постепенно угасая. От этих мыслей мне не хотелось жить. Я совсем перестала есть, твердо решив уморить себя голодом.

Наступил ноябрь. Во дворе замка еще звучали песнопения по случаю Дня Всех Святых, когда дождливым вечером на крепостном мосту появился гонец с письмом от Филиппа.

Беатрис передала мне послание и осталась подле меня, с тревогой ожидая, когда я прочту его. У верной Беатрис дрожали руки. Она боялась, что дурные вести убьют меня. Я читала письмо у окна, пока маленький Фердинанд вырывался из рук няни и цеплялся за мой подол, пытаясь устоять на ножках.

С первых строк мне стало ясно, что это любовное послание. Филипп писал, что больше без меня не может. Я должна найти способ вернуться во Фландрию. Он назвал мне имя храброго капитана торгового судна, готового переправить нас с сыном по морю. Мое сердце яростно забилось, всеми силами устремляясь к любимому, словно медведь, который рвется прочь из своей берлоги навстречу первым весенним дням.

Я приказала согреть воды, чтобы помыться. Потом велела приготовить ужин. Призвав к себе самых надежных и преданных фрейлин, я сообщила им, что мы отправляемся в Бильбао, и строго-настрого наказала хранить молчание. У нас была всего пара дней, чтобы тайком собраться в дорогу.

Но, увы, пока мы, словно пчелки, готовые выпорхнуть из улья, поспешно готовились к отъезду, капитан Гуг де Уррье предал нас с Филиппом, раскрыв королю Фердинанду наши планы.

Сборы были закончены. Я с сыном на руках пересчитывала во дворе сундуки с одеждой, книгами и провизией, когда на крепостном мосту вновь послышался конский топот. В воротах замка появился мой бывший друг и советник Хуан де Фонсека, епископ Кордовы, а за ним небольшой отряд солдат.

У меня подкосились ноги. Незваные гости наверняка принесли дурные известия. Епископ спешился, отвесил мне церемонный поклон и поинтересовался, что означают наши лихорадочные сборы.

— Я уезжаю, — заявила я. — Мой супруг ожидает меня во Фландрии.

— Прошу прощения, сеньора, но почему ее величество ничего не знает о вашем отъезде? Неужели вы собирались уехать, не попрощавшись с матушкой?

— Это касается только меня и моей матери. Ни она, ни кто другой не смогут меня удержать.

— И куда же вы намерены отправиться? Капитан Уррье добровольно уведомил его величество о вашем побеге. Так что в Бильбао вас никто не ждет.

К нам подошли Беатрис и мадам де Галлевин, готовые в любую минуту вмешаться и встать на мою защиту. У меня потемнело в глазах. Я задыхалась и дрожала всем телом, так что фрейлинам пришлось подхватить меня под руки.

— Что ж, если этот треклятый капитан вздумал меня предать, тем хуже для него, — выкрикнула я вне себя от гнева. — Я поеду через Францию.

— Разве вы не знаете, что Франция находится в состоянии войны с Испанией?

— С Испанией — возможно, но не со мной. Что вы стоите? — зарычала я на слуг, которые застыли на месте, побросав сундуки. — Продолжайте собираться.

— Именем ее величества королевы Изабеллы я приказываю вам остановиться! — прогремел голос епископа. Прежде чем я успела отреагировать, он дал солдатам знак закрыть ворота.

— Не смейте! — крикнула я. — Ни одна дверь в этом замке не закроется, пока я не выйду.