Вампирские хроники: Интервью с вампиром. Вампир Лестат. Царица Проклятых - Энн Райс

Но обстановка этого дома вызывала в воображении еще более ранние времена. Еще до возникновения письменности люди селились в подобных постройках из дерева и извести и пользовались в обиходе сплетенными и выкованными вручную вещами.

Ему это нравилось; ну вот, опять идиотский мозг – как в такое время ему может что-то нравиться? Но его всегда интриговали дома, выстроенные бессмертными. А этот дом требовал неторопливого и длительного изучения.

Сквозь стальную дверь они прошли внутрь самой горы и двинулись вперед по металлическим коридорам. Его окутал запах сырой земли. Он слышал звук работающих генераторов и компьютеров – то приятное электронное жужжание, которое придавало его собственному дому атмосферу безопасности.

Потом Маарет повела их вверх, все выше и выше по многочисленным пролетам железной лестницы. Теперь грубо обработанные стены обнажили горную породу, открывая взору глубокие прожилки цветной глины и камня. Здесь росли карликовые папоротники. Но откуда исходит свет? Небесный свет лился сверху, словно там располагался крошечный портал на Небеса. Он с благодарностью взглянул на отблеск голубого света.

Наконец они оказались на широкой площадке и вошли в маленькую полутемную комнату. Открытая дверь вела в гораздо более просторное помещение, где уже ждали остальные; но Мариус не видел ничего, кроме слепяще яркого пламени камина в отдалении, и он отвел глаза.

Кто-то ждал его здесь, в этой маленькой комнате, кто-то, чье присутствие он мог определить лишь интуитивно. И этот кто-то стоял сейчас за его спиной. А когда Маарет перешла в большое помещение, увлекая за собой Пандору и Сантино, он понял, что сейчас произойдет. Чтобы взять себя в руки, он сделал глубокий вдох и закрыл глаза.

Какими мелкими, незначительными показались все его горькие мысли, когда он подумал о том, чье существование на протяжении веков представляло собой сплошную цепь страданий и лишений, о том, кого он обрек на вечную молодость со всеми ее потребностями, но кого ему не удалось ни спасти, ни довести до совершенства. Сколько раз за все эти годы мечтал он о воссоединении, но так и не набрался мужества, чтобы его осуществить. И вот теперь им наконец довелось встретиться – на поле битвы, в период переворотов и крушения надежд.

– Любовь моя, – прошептал он и вдруг снова почувствовал, что наступил момент очищения, как тогда, когда он поднимался ввысь над снежными пустынями в царство равнодушных облаков. Более прочувствованных, искренних и сердечных слов он еще не произносил. – Мой прекрасный Амадео.

И, протянув руку, он ощутил прикосновение пальцев Армана.

Какая она до сих пор гибкая, эта неестественная плоть, податливая, как у человека, холодная, но такая мягкая. Не в силах больше сдерживаться, он заплакал, а когда вновь смог открыть глаза, увидел рядом с собой юную фигуру. О, какое лицо! Такое покорное, такое уступчивое. Он раскрыл объятия.

Несколько веков назад в венецианском палаццо вечными красками пытался он запечатлеть особенности этой любви. Каков был ее урок? Что во всем мире не найдется двух душ, хранящих одну и ту же тайну, один и тот же дар преданности и отречения; что в душе обычного ребенка, в душе измученного мальчика он обнаружил ту смесь печали и простодушного благородства, которая навсегда разбила ему сердце? Он понимал его! Он любил его так, как никто никогда не любил.

Глядя сквозь слезы, он не увидел на лице Армана никакого упрека в провале великого эксперимента. Перед ним было то самое лицо, которое он рисовал, теперь слегка омраченное тем, что мы наивно называем мудростью; и он прочел в нем ту самую любовь, которой так самозабвенно добивался в те давние ночи.

Если бы оставалось время – время укрыться в лесном покое – в каком-нибудь теплом, уединенном месте среди высоких секвой – и говорить, говорить часами, говорить долгими ночами напролет. Но их ждали; тем более драгоценными и печальными становились эти минуты.

Он крепче обнял Армана. Он поцеловал его губы, длинные распущенные волосы. Он жадно провел рукой по его плечам. Он взглянул на тонкую белую руку в своей руке. Каждую мелочь он стремился навсегда запечатлеть на холсте; каждую мелочь он безусловно запечатлел в смерти.

– Нас ждут, не так ли? – спросил он. – Нам предоставили всего лишь несколько минут.

Арман без осуждения кивнул. Тихим, еле слышным голосом он сказал:

– Достаточно. Я всегда знал, что мы еще встретимся. – О, какие воспоминания навеял тембр этого голоса. Палаццо с расписными потолками, кровать с красным бархатным пологом. Фигура этого мальчика, взбегающего по мраморной лестнице, лицо, раскрасневшееся от зимнего ветра с Адриатики, горящие карие глаза. – Даже в минуты величайшей опасности, – продолжал голос, – я знал, что мы встретимся, прежде чем я смогу свободно умереть.

– Свободно умереть? – ответил Мариус. – Разве мы не всегда вольны умереть? И если сейчас это единственный выход, то нам потребуется только мужество.

Арман ненадолго задумался. И легкая отстраненность, закравшаяся в его лицо, вселила в Мариуса прежнюю печаль.

– Да, это правда, – сказал Арман.

– Я люблю тебя, – порывисто, страстно, совсем как смертный, прошептал Мариус. – Я всегда тебя любил. Хотел бы я в эту минуту поверить хоть во что-нибудь, кроме любви, но не могу.

Их прервал тихий звук. К двери подошла Маарет.

Мариус положил руку Арману на плечо. Еще одна секунда молчания и понимания. И они последовали за Маарет в огромную комнату на вершине горы.

Все стеклянное, за исключением стены за его спиной и железной трубы, свисавшей вдалеке с потолка над полыхающим огнем. Никакого освещения, только пламя, а наверху и впереди – остроконечные верхушки чудовищных секвой да ласковое тихоокеанское небо с ядовитыми облаками и крошечными трусливыми звездами.

Но оно все равно прекрасно, правда? Даже если это не небо над Неаполитанским заливом, даже если смотришь на него не со склона Аннапурны и не с палубы судна, дрейфующего посреди почерневшего моря. Прекрасен уже сам его размах – и подумать только, совсем недавно он парил там, наверху, в темноте, доступный лишь взорам своих спутников да самим звездам. К нему снова вернулась радость, как тогда, когда он смотрел на рыжие волосы Маарет. Думая об Армане, он больше не испытывал грусти – одну лишь радость, безличную и прозрачную. Причина, чтобы оставаться в живых.

Ему внезапно пришло в голову, что он не специалист по горечи и сожалениям, что для этого у него маловато выдержки, и раз уж ему суждено вновь обрести утраченное