Дар небес - Вайолетт Лайонз

— Бросила?.. — Дженис не верила своим ушам. Должно быть, ей послышалось. — Оливия?.. Бросила?.. Ты шутишь?

— Меня бросила моя невеста! — с преувеличенным терпением в голосе повторил Адам. — Объявила, что разрывает нашу помолвку, проще говоря, отказывается выходить за меня замуж.

— Ничего не понимаю! Но почему?..

Неужели на свете сыскалась женщина, которая, находясь в здравом уме и твердой памяти, оказалась такой идиоткой, что отвергла предложение такого неотразимого мужчины как Адам, да еще после того, как дала свое предварительное согласие?

— Она нашла себе кого-то другого. — В голосе Адама было столько горечи, что у Дженис невольно защемило сердце. — С кем-то там познакомилась во время круиза. В общем, предпочла мне другого…

— Боже, Адам!..

Повинуясь инстинктивному порыву жалости, Дженис шагнула к нему, чтобы утешить, прийти на помощь, но Адам, уловив ее движение, мгновенно напрягся всем телом, на лице его появилось недоброе, предостерегающее выражение, и она остановилась, как на стенку налетела.

— Кто-то обещал мне кофе, — угрюмо промолвил он, снова пряча глаза.

— Да, конечно, буквально через пару минут! — покорно отозвалась Дженис.

Так было даже лучше — поскорее ретироваться на кухню. Ей не хотелось, чтобы любимый ею мужчина видел, какой болью отдалось в ней известие о пережитой им драме. Строго говоря, ей следовало бы радоваться такому повороту событий, но боль Адама была и ее болью, а потому необходимо было собраться с духом, переварить то, что она услышала, и попытаться понять, как же ей самой вести себя в создавшейся ситуации.

Сухой тон, которым Адам известил ее о разрыве с невестой, и его ерничанье со всей очевидностью говорили, что он не нуждается в ее сочувствии и поддержке, наоборот, они еще больше унижают его самолюбие. Однако оставить Адама наедине с его страданием в этот критический для него момент она не могла.

Погруженная в свои мысли, Дженис долго возилась с кофеваркой и вдруг поняла, что в дверях кто-то стоит. Вздрогнув, она оглянулась и облегченно перевела дух: это был Адам.

Скрестив на груди руки, он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, смотрел на нее и молчал.

— Представляю, — сказала она, чтобы как-то разрядить повисшую в воздухе напряженность, — как больно тебе было услышать это известие!

Она и в самом деле это представляла, потому что такой же болью отдалась в ее сердце весть о предстоящей женитьбе Адама. Вообще-то умом она понимала, что рано или поздно тот свяжет себя матримониальными узами. Но одно дело — знать, и совсем другое — столкнуться с этим воочию.

— Скорее это оказалось ударом по моему самолюбию, — каким-то неестественным, деревянным смехом рассмеялся Адам и лихорадочно потер лоб. — По самолюбию, по гордыне…

— Если тебе от этого станет легче, расскажи мне обо всем, выскажись вслух, — откликнулась Дженис, не отводя глаз от плиты (глаза в такие моменты выдают больше, чем хочется). — Психологи уверяют, что в отдельных случаях откровенное излияние чувств способно снять стресс.

— Нет, нет и нет! — Голос у Адама зазвенел, и стало ясно, что легче сдвинуть скалу, чем заставить его признаваться в своих страданиях… — Не желаю никаких разговоров об Оливии, о движущих мотивах ее поступка… А вот о чем бы я охотно поговорил, так это о тебе, Джен.

— Обо мне? — Дженис от неожиданности чуть не выронила на пол блюдца, которые доставала из буфета. — Ну что ты, что интересного может быть во мне, чтобы делать из меня тему разговора?

— Ну, отчего же, — возразил Адам, возвращаясь вместе с ней в гостиную. — Тем более что ты совсем не та Дженис, которую я запомнил. Ты удивительно изменилась.

— Это и понятно, ведь мы не виделись уже несколько лет. Было бы странно, если бы я за это время не изменилась. Я повзрослела, Адам. Перед тобой уже не та маленькая девчушка, которую ты когда-то знал…

— Определенно не маленькая и определенно не девчушка, — согласился он. — Для того, чтобы это понять, хватило одного взгляда…

Дженис почувствовала, как на щеках у нее выступает румянец.

— Ты хочешь сказать, — опережая Адама, заговорила она, — что я уже не та угловатая и костлявая школьница, без конца, по нужде и без нужды, вертевшаяся на хозяйской кухне? (И как последняя дурочка грезившая — да что там, верившая! — будто брошенные им слово или взгляд означают нечто большее, чем мимолетный интерес к дочери одной из работниц поместья Лоусонов.)

— Во всяком случае, — негромко заметил Адам, — сегодня ни у кого не повернется язык назвать тебя угловатой и костлявой. Ты расцвела так, что на тебя невозможно смотреть без вожделения. Единственное, что тебя не красит, так это твоя дурацкая манера скручивать свои роскошные волосы в мерзкий стародевический пучок.