Погоня - Эль Кеннеди

Проклятье, да все в Саммер сексуально. Она даст фору любой девушке в баре, и все парни вокруг завистливо или сердито пялятся на меня за то, что мы вместе.

То есть не в том смысле вместе. Мы не пара. Я просто стою рядом с ней, и между нами два фута^[3] свободного места. Которые Саммер пытается сократить, наклоняясь ко мне все ближе.

Это оправдано тем, что ей приходится практически кричать мне в ухо, чтобы перебить грохочущую в комнате электронную танцевальную музыку. Ненавижу электромузыку и не люблю такие бары с танцполом и оглушительным звуком. Зачем вводить людей в заблуждение? Просто назови свое заведение ночным клубом, если в нем так все устроено. Владельцу паба «У Ганнера» следует сменить вывеску на «Ночной клуб Ганнера». Тогда бы я развернулся на месте, как только прочел надпись, и поберег измученные барабанные перепонки.

Уже не в первый раз за вечер проклинаю друзей, что притащили меня в Бруклин встречать Новый год. Лучше бы остался дома, выпил пару бутылочек пива и посмотрел по телику, как опускают новогодний шар^[4]. Скромный праздник мне больше по вкусу.

– Знаешь, меня предупреждали, что ты брюзга, но я не верила до этого момента.

– Кто предупреждал? – спрашиваю с подозрением. – И… эй, стоп. Я не брюзга.

– Хм-м-м, ты прав. Это уже не актуально. Назовем тебя Весельчак.

– Давай не будем.

– Полиция нравов? Так лучше? – Саммер невинно хлопает ресницами. – Серьезно, Фитц, почему ты ненавидишь веселиться?

– Я не ненавижу веселиться. – Ее поведение невольно вызывает у меня улыбку.

– Хорошо. Значит, ты ненавидишь меня? – с вызовом бросает она. – Ведь каждый раз, когда я пытаюсь с тобой поговорить, ты убегаешь.

Моя улыбка тускнеет. Ничего удивительного, что Саммер при всех стала выяснять отношения. Прежде мы виделись целых два раза, но и этого хватило, чтобы понять, как она обожает устраивать сцены.

Я терпеть не могу, когда их устраивают.

– И тебя я тоже не ненавижу. – Пожав плечами, отхожу от барной стойки. Я собираюсь сделать то, в чем меня только что обвинили: ретироваться бегством.

Во взгляде девушки плещется разочарование. Ее глаза большие и зеленые, такого же оттенка, как и у старшего брата. Дин – вот та причина, по которой я заставляю себя остаться. Он мой хороший друг. Не стоит обижать его сестру. Во-первых, из-за уважения к нему. Во-вторых, из-за беспокойства за свое здоровье: я – хоккеист, а Дин увлекается боксом, и у него жесткий хук справа.

– Серьезно, – грубо бросаю я. – Ничего против тебя не имею. Между нами все хорошо.

– Что? Я не расслышала, что ты сказал, – перекрикивает Саммер музыку.

Склоняясь к ее уху, с удивлением отмечаю, что почти не приходится сгибаться. Она выше большинства девчонок, ее рост где-то 175 или 177 сантиметров, а поскольку я 187 и привык ощущать себя гораздо выше женщин, то это выглядит необычно.

– Сказал, что у нас все хорошо, – повторяю я, но, неверно оценив расстояние между ухом Саммер и своим ртом, утыкаюсь в нее губами. По телу девушки пробегает ощутимая дрожь.

По моей спине пробегают мурашки, потому что наши губы совсем рядом. Она чертовски вкусно пахнет, каким-то завораживающим сочетанием ароматов: жасмина, ванили и… сандала, что ли? От такого аромата можно кончить. И это не говоря уже о платье. Белое, без бретелек, настолько короткое, что едва прикрывает бедра.

Святые, мать их, угодники!

Быстро выпрямляюсь, чтобы не натворить глупостей и не поцеловать ее. Вместо этого делаю большой глоток пива. Оно попадает не в то горло, и я разражаюсь кашлем, как какой-нибудь чахоточный из восемнадцатого века.

Красиво вышел из положения.

– Ты в порядке?

Когда кашель прекращается, я замечаю лукавый взгляд зеленых глаз. Губы Саммер изогнуты в дьявольской ухмылке. Она прекрасно знает, что возбуждает меня.

– В порядке, – хриплю я; в этот момент трое размалеванных парней подходят к бару и врезаются в Саммер. Она спотыкается, и уже в следующую секунду я держу великолепную, сладко пахнущую женщину в своих объятиях.

Она смеется и хватает меня за руку.

– Ну же, давай выбираться из этой толпы, пока нам синяков не наставили.

Я зачем-то позволяю себя увести.

Мы располагаемся за высоким столиком у перил, отделяющих основное пространство бара от маленького дерьмового танцпола. Быстро оглядевшись, обнаруживаю, что большинство моих друзей пьяны в стельку.

Майк Холлис, мой сосед по комнате, трется о симпатичную брюнетку, которая вроде бы нисколько не возражает. Это он настоял, чтобы мы поехали в Бруклин, а не остались в Бостоне. Он хотел отметить Новый год со старшим братом, Броуди, который исчез, как только мы появились. Похоже, Холлис решил утешиться с девушкой, потому что брат его кинул.

Другой наш сосед, Хантер, танцует с тремя девушками одновременно. Они все чуть ли не облизывают его лицо, а одна без стеснения запустила руку ему в штаны. Хантер, естественно, в восторге.

Как все поменялось за год. Прошлой зимой он избегал женского внимания, говорил, что оно заставляет его чувствовать себя подлецом по отношению к фанаткам. Теперь, похоже, научился в полной мере использовать преимущества, которые дает игра в хоккейной команде университета Брайар. И, поверьте, этих преимуществ не счесть.

Будем откровенны: в большинстве университетских городков девчонки предпочитают трахаться со спортсменами. У футболистов выстраивается целая очередь из болельщиц группы поддержки, мечтающих переспать с квотербеком. У баскетболистов число поклонниц вырастает в два или три раза вовремя «Мартовского безумия»^[5]. Что уж говорить о хоккейной команде Брайара, на счету у которой дюжина чемпионатов «Фрозен Фор», а количество трансляций игры по центральному телевидению больше, чем у любого другого университета в стране? Хоккеисты – боги.

За исключением меня, конечно. Да, я играю в хоккей. И у меня это определенно хорошо получается. Но «бог», «жеребец», «суперзвезда» – это не про меня. Я ботаник до мозга костей. Ботаник, который притворяется богом.

– Хантер в ударе. – Саммер окидывает взглядом свиту моего друга.

Диджей переключился с электронной музыки на список «Топ-40 хитов». К счастью, он и громкость уменьшил, вероятно, в преддверии отсчета времени до наступающего нового года. Еще тридцать минут, и я смогу сбежать.