Хоттабыч под прикрытием - Татьяна Богатырева

С каждым его словом мне все больше казалось, что это все — дурной сон. Или бездарная постановка самодеятельности. Причем Леша почему-то произносит мои реплики… или не мои? Мне казалось, это я вложила в него и силы, и внимание, и деньги. Ну вот, опять я думаю о деньгах, это ужасно меркантильно и несовместимо с настоящей любовью. Ведь у нас же настоящая любовь! Была… Ему приходилось нелегко — без связей в столице, без поддержки родителей, без нормальной работы. Но ведь все наладилось, как раз сейчас и наладилось, и работу он нашел…

Почему же тогда вот так? Не может быть, чтобы Надь Пална была насчет него права. И Надь Пална, и коллеги, и обе мамы, и бабуля…

Мне резко захотелось спрятать лицо в ладони и не смотреть на Лешу. Я всегда, несмотря ни на что, старалась видеть в нем только хорошее — потому что мы сами творцы своей судьбы и все такое. Но сейчас у меня не получалось. Совсем. Разве я виновата, что старалась быть для него идеальной?

— Я не… — пробормотала я и осеклась.

Все слова куда-то делись, а те что остались — застряли в горле комком непролитых слез. Словно я — не тридцатидвухлетний успешный хирург Анна Альбертовна Преображенская, а трехлетняя девочка Нюся, от которой почему-то уходит любимый папа.

Я так и сидела на табуретке в прихожей, когда Леша неторопливо и изящно надевал ветровку и мокасины, поправлял перед зеркалом челку и выходил за дверь. Не попрощавшись.

Я так же молча сидела на табурете, и когда внизу хлопнула дверь подъезда. Только вздрогнула. Мне отчаянно хотелось вскочить, броситься за ним, объясниться, обещать — что я сменю работу, что научусь готовить чертово фрикасе и даже…

А что даже, собственно говоря? Стану кем-то другим? Кем-то вроде той фифы с «Лексусом» и без мозга? Так не выйдет же. И фрикасе я готовить не научусь даже ради великой любви. Да и была ли она, эта великая любовь?

Сомневаться в том, в чем я убеждала всех на протяжении семи лет, мне не хотелось до дрожи в коленках. Но здравый смысл, пилить его без наркоза, прорывался сквозь простую женскую обиду и насмешливо тыкал в меня узловатым проникотиненным пальцем, в точности как у Михаила Исаевича, моего профессора из Второго Меда.

«Глазки-то не закрывай, Нюся. Хирург должен видеть все как есть, иначе понарежешь мне тут кренделей. А боишься кишок и мозгов наружу — еще не поздно обратно под бабулино крыло. Анита Яновна тебя ждет не дождется. Что, не хочешь? Тогда думай мозгами и шевели руками, Нюся, плакать будешь потом, когда зашьешь!»

Вот и зашила. То есть Леша ушел, беречь больше нечего. Что делают нормальные женщины, когда уходит любимый мужчина? Не знаю. Моя мама плакала. Мне, наверное, тоже надо. Еще бы я умела!

За непростыми раздумьями, умею я плакать или даже тут «неправильная женщина», я пропустила шаги за дверью, и звонок оказался для меня полной неожиданностью. Правильная бы прислушивалась, ждала, не вернется ли милый, а я… а я засомневалась. То есть сначала обрадовалась — Лешенька понял, что любит меня и жить без меня не может, и вернулся.

«Конечно, не может. Кто будет ему готовить, покупать костюмчики и вытирать сопельки?» — вопросил здравый смысл голосом бабули.

«Да иди ты в сад!» — ответила я здравому смыслу и встала с чертовски неудобной табуретки. Разумеется, и так качавшаяся ножка подломилась, и я позорно шлепнулась на пол, в полете подумав: год просила починить…