День отца - Елена Лабрус

Солнце с утра не золотило верхушки зданий, а хотелось.

Город, придавленный снегом, белел под низкими свинцовыми тучами, не желающими сдавать своих позиций, словно в осаде. Словно вернулась зима.

— Ты чего смурной, Рим? Не выспался? — спросил Алексей.

вот у поэтов пели б птицы

играл бы в небе перламутр

а у меня лишь слово жопа

для утр

Я крутил в руках телефон, хмуро глядя на серость субботнего утра в лобовое стекло его нового джипа.

— Да выспался. Только чему радоваться-то, Лёх? Девочку не нашли. А по такому снегу уже, боюсь, и не найдём. Даже следов.

На дорогах ожидаемо наблюдался коллапс. Несмотря на утро выходного дня, сугробы на большинстве машин на стоянках и во дворах, что владельцы ещё и не начали откапывать, техника не справлялась даже на центральных улицах. Мы ехали так медленно, что уже выпили термос кофе, который дала нам с собой жена Алексея, и теперь у нас обоих было одно желание — как говорится, «же лемон пассе», привязать коня, поздороваться с берёзой: я дёргал ногой, выстукивая азбукой Морзе на коврике неизвестные мне слова, подозреваю, ругательные, Лёха барабанил пальцами по рулю в такт музыке, что звучала по радио.

Звонок, на который я ответил вчера не глядя, оказался с неизвестного номера.

Я перезвонил, пока ждал Алексея на улице. Мне ответил голос оператора: «Абонент недоступен». И это не прибавило оптимизма.

Я ругал себя, что первым делом подумал не о жене, не о том, что ошиблись номером или звонили какие-нибудь «разводилы» — я подумал о Славке. Хотя звонить мог кто угодно.

Я расстроился, что рявкнул в трубку «Ну, что ещё?». Это было грубо.

И я злился, потому что оно опять началось: зуд, беспокойство, терзания. Маета.

— Лёх, как думаешь, если молодая женщина пришла в магазин и не помнит зачем, а потом машинально берёт тележку, даже не видя, что в ней чужой ребёнок, и выходит на улицу — это нормально?

— Ну, если она писатель, то да, — усмехнулся Алексей. — У меня тут на днях жена грела борщ. Грела, Рим, не варила. То есть поставила кастрюлю, включила газ. И стояла рядом у плиты — писала в телефоне свою новую книгу. Какая-то там идея пришла ей внезапно в голову, поворот сюжета.

— И?..

— И… борщ не просто выкипел. Он пригорел. Ребёнок из комнаты прибежал на запах гари. Я вышел, испугался: дым! А она стоит рядом с дымящейся кастрюлей, на лице блаженная улыбка, тыкает по клавишам и ничего не замечает. Вот так бывает. А ты говоришь: тележка с ребёнком!

— А если она не писатель? Если в принципе человек внимательный, здравомыслящий, деловой, — размышлял я вслух. — Правда у неё тоже в руке был телефон. И она обсуждала с адвокатом свой бракоразводный процесс. До хрипоты. Аж голос сорвала.

— Тогда ничего удивительного, — пожал плечами Алексей.

— Это ты мне сейчас как муж писателя говоришь? Как друг? Или как доктор?

— Доктор! Я пластический хирург, ты не забыл? — улыбнулся Алексей Сергеевич «золотые руки» Ваганов.

А улыбался и выглядел он так, словно сам себя этими руками и создал. Как и должен выглядеть пластический хирург, глядя на которого, девушки говорят: «Мне нос как у вас. И губы как у вас. И скулы. И грудь… ну чтобы вам нравилась».

— Мы, конечно, проходили когда-то в универе психиатрию, если ты на это намекаешь, но не настолько глубоко. Хочешь поговорить об этом? — прищурился он.

— Да ну тебя, — отмахнулся я. — Я серьёзно, Лёх. Как-то неспокойно мне. Не была она такой никогда. Рассеянной. Потерянной. Странной.

— Так, так, так. С этого момента поподробнее, пожалуйста. Вы знакомы?

Я посмотрел на него тем взглядом, которым обычно смотрят на самых близких друзей. На тех, которым ничего не надо объяснять. В ответ друзья молча достают запотевшую бутылку водки из холодильника, наливают и пьют с тобой, не чокаясь.