Неладная сила - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Думаешь, сгодится? – Устинья с сомнением осмотрела находку.

Камень чем-то не понравится ей. Вроде валун как валун, чего в нем может быть особенного? В его очертаниях, в гладкой серой шкуре Устинья мерещилось нечто недоброе, будто это был обломок окаменевшего змея.

– Пусть послужит! – Куприян еще раз пнул камень. – Чуть лемех мне не погубил!

На закате вернувшись домой в Барсуки, Куприян и правда привез камень и сгрузил пока возле крыльца. Устинья к его приходу сварила щи из солонины, лука и молодой крапивы – по весеннему времени, хороший ужин. Пока поели, пока Устинья вымыла посуду – солнце село, стало темнеть. Делать больше нечего: женские работы закончены, теперь не прядут, не ткут, но гулянья еще не начались – до Егорьева дня еще есть время. Бывало, вечером к Куприяну заходил кто из соседей, но нынче погода испортилась: натянуло облака, поднялся холодный ветер, напоминая о недавно отошедшей зиме, – видно, всяк отсиживался у себя.

Перед сном Куприян собрался в нужной чулан в углу двора. Но едва сошел с крыльца – споткнулся, едва не упал, уцепился за столбик, а то мог бы и нос расквасить.

– Ах ты ж… ляд тебя бей!

Он огляделся в сумерках, не понимая, что такое вдруг схватило его за ногу на собственном дворе. Ничего особенного не увидел, и вдруг…

«Положь где взял!» – сказал незнакомый голос.

Звучал он странно – то ли где-то рядом, то ли в самой голове. Низкий, глухой, он пробирал насквозь, гулко отдавался внутри души. Куприян живо огляделся – никого не увидел. Двор пустой, только ветер гудит, да слышно, как перелаиваются псы в деревне.

– Кто тут есть? – на всякий случай спросил Куприян, уже уверенный, что ему почудилось.

Никто не ответил. Куприян перекрестился и пошел по своему делу.

Возвращался под первыми каплями холодного дождя. Подходя к крыльцу, внимательно глядел под ноги. Может, палку какую тут бросил, об нее запнулся? Нет ничего…

– Положь где взял!

Об этот голос Куприян и споткнулся. Снова огляделся, начиная злиться.

– Это кто со мной шутки шутит! – с вызовом крикнул он, живо озираясь. – А ну покажись!

Скрипнула дверь, на крыльцо выглянула Устинья.

– Дядька? – Она тоже оглядела двор перед крыльцом. – Ты с кем разговариваешь? Пришел кто?

– А вот я узнаю, кто пришел!

Куприян обошел избу, все постройки, заглянул в хлев – никого чужого не нашел. Черныш только помахивал кончиком хвоста в недоумении, а уж он-то чужого на дворе учуял бы. Махнув рукой, Куприян ушел в избу и повалился спать. Но спал плохо – сны видел мутные, тяжелые, гнетущие, только вспомнить их наутро не смог. Не то корова снилась, не то баба с волосами до пят, и только светились нехорошим огнем сквозь эти волосы ее большие круглые глаза – словом, нечисть какая-то лезла.

Утром выяснилось, что нынче не пахать – после ночного дождя повалил снег.

– Охти мне! – Устинья, ходившая к скотине, вернулась, вся усыпанная мелкими белыми хлопьями. – Дядька, метет! Зима передумала – воротилась. Хорошо, вот, яички есть!

Она выложила в миску четыре свежих яйца и сняла большой платок, которым была укрыта с головой. Слегка встряхнула – полетели мелкие холодные брызги.

– Ничего ты не слышала? – Куприян, лежа на лавке, высунул голову из-под кожуха, служившего ему одеялом.

– Где? – Устинья повернулась.

– На дворе.

– Что слышала? Да что услышишь – снег, все по избам сидят.

Сбросив кожух, Куприян сел на лавке и стал обуваться. Накинул тот же кожух на плечи, вышел, на ходу приглаживая густые волосы – втайне он гордился тем, что ни отец его, ни дед к старости не облысели, а значит, и он мог не бояться. Сходя с крыльца, придерживался за столбик и внимательно оглядывал двор. Каждый шаг делал медленно, с осторожностью, будто по голому льду. Вроде тихо. Было совсем светло – весна остается весной, даже если похолодает, – и Куприян ясно видел свой пустой двор под тонкой белой пеленой мелкого снега. Никого! Он сошел с крыльца, сделал шаг…

– Положь где взял!

Вздрогнув, Куприян подался назад к крыльцу.

– Да что ты за бес такой! – в ярости закричал он. – Выдь, покажись! Ужо я тебя!

Позади раздался скрип двери, выглянула встревоженная Устинья в том же большом платке.

– Дядька! Да с кем ты бранишься?

Куприян обернулся, увидел ее испуганные глаза. Устинья его перекрестила.

– Думаешь, я умом рехнулся?

– На кого ты кричишь? На Черныша?

Устинья огляделась, но пса не увидела.

– Да если бы! Со вчерашнего какой-то бес мне под ногами путается! На этом самом месте! – Куприян сердито топнул. – Говорит, а на глаза не кажется!

– Господи Иисусе! Что говорит-то?

Куприян подумал, пытаясь вспомнить. До того он был так потрясен сами голосом ниоткуда, что не вслушивался.

– Где взял, вроде спрашивал…

– Что – взял?

– А леший его матерь ведает…

– Ты что-то брал?

– Да что я у кого брал?

– Ты кому-то, может, кун[4] должен?

– Никому я не должен! На погост уплачено у нас… да тогда пришел бы человек от Трофима да и сказал! А тут…

– Положь где взял! – прозвучало где-то рядом.

– Вот! – Куприян огляделся дикими глазами. – Слышала ты?

– Дядька… – Устинья сошла с крыльца и взяла его за локоть. – Что творится-то? Пойдем-ка в избу, тебя, вон, снегом замело! – Она стряхнула белые крупинки сего плеча. – Или хоть шапку надень!

– Да леший с ней, с шапкой! Ты слышала, что он сказал?

– Я ничего не слышала!

– «Положь где взял» – вот что он сказал!

– Он – кто?

– А чтоб я знал!

На их оживленный говор из-под крыльца выбрался Черныш. Повилял хвостом, ткнулся мокрым носом в руку Устиньи, потом отошел, понюхал серый камень под стеной избы… и вдруг залаял. Отскочил, припал к земле, зарычал, показывая зубы.

Куприян и Устинья молча смотрели на камень. Потом Куприян отцепился от племянницы, подошел и остановился над самым камнем. Оглядел его и с осторожным, угрюмым вызовом осведомился:

– Ты, что ли, со мной разговариваешь?

Камень молчал – как ему и положено. Но Куприян уже напал на разгадку, и она казалась ему куда менее безумной, чем шутки кого-то из соседей.

Осторожно потыкав камень носком поршня, Куприян нагнулся и с натугой – «Тяжелый, бесяка!» – перевернул его. Устинья подошла и снова встала рядом. Зная, что за человек ее дядька, она не удивилась его попыткам поговорить с камнем. Он в былые годы и не то еще мог, а тут камень завел беседу первым…

Поначалу яснее не стало. Все трое молчали, снег продолжал идти