После дождя - Рене Карлино

На первом курсе, когда я пришел домой после прочтения статьи об использовании электроинструментов в ортопедической хирургии, у меня было около пяти минут, в течение которых я сказал своему отцу: «Думаю, что ортопедия все-таки станет моим увлечением, папа». На следующий день он принес домой чемодан, полный вещей из «Хоум Депо», и одну очень большую бедренную кость коровы. Затем проехал по коровьей кости своей машиной на подъездной дорожке, пока она не раскололась, не треснула и не сломалась в нескольких местах, а затем дал мне пакет с крошечными винтиками и болтиками и аккумуляторную дрель.

— Попробуй, малыш.

Я провел в гараже шестнадцать часов подряд, не выпив ни глотка воды. К тому времени, как закончил, я был совершенно измотан, но гордился полностью собранной коровьей костью, которую демонстрировал по всему дому. Моя мать была оскорблена и сказала моему отцу, что он создал монстра. Он просто рассмеялся с дивана и крикнул мне в ответ: «Выглядит красиво, но выдержит ли это тысячу шестьсот фунтов?»

Изучая кость в своих руках, я с ужасом осознал, что ничего не смыслю в ортопедии. Я потратил большую часть дня, тщательно планируя и собирая безумно сложную головоломку только для того, чтобы узнать, что цель операции не имеет ничего общего с тем, как выглядит кость, а с тем, как она будет функционировать. Через несколько мгновений после этого осознания у меня появилось другое, почти мгновенное: меня совершенно не волновало, как работали кости. Ортопедия не была моей страстью. Конечно, я понимал важность изучения основ биологии, анатомии и физиологии, а также общей медицины, но мечтал о проведении операции на сердце. В своих мечтах я путешествовал внутри сердца. Я жил в нем и изучал каждую деталь в каждой камере, как будто это были отдельные комнаты. Я был одержим сердцем и его физическими функциями. Даже сейчас меня интересовали только те разбитые сердца, которые требовали хирургического вмешательства.

Лавируя между проходами и стульями, я нашел свое место рядом с Оливией Грин, моей напарницей по лабораторной на протяжении большей части учебы в медицинской школе. У нее был пылкий характер и копна рыжих волос, которые она часто заплетала в толстую косу, перекинутую через плечо. Многим нашим одноклассникам Оливия казалась социально неловкой из-за своей буквальной интерпретации практически всего. В ней была определенная искренность, которая мне нравилась, потому что иногда мы использовали друг друга в других целях, и она никогда не говорила мне эмоциональной чепухи.

— Ты опоздал. И пропустил начало.

— Я заметил. Застрял на парковке.

— Застрял как? — обеспокоено прошептала она.

Мой лучший друг Фрэнки сидел по другую сторону от Оливии. Он наклонился, бросил на меня взгляд и рассмеялся.

— Нейт имел в виду, что на парковке было много народу, Оливия.

— О, — сказала Оливия. Фрэнки покачал головой, а затем прошептал мне:

— И она собирается делать операцию на сердце? Как-то настораживает.

— Заткнись, Фрэнки, — сказала она, толкнув его локтем в бок. Фрэнки и Оливия едва ладили, и думаю, это было ради меня. Оливия собиралась стать лучшим врачом, чем мы оба вместе взятые, и, думаю, Фрэнки это не нравилось.

Ведущий Род Лохан, который также был другом и коллегой моего отца, начал свою речь. Он объявил о выборе лучших врачей 2005 года, и не успел я опомниться, как меня вызвали на сцену.

— Натаниэль Итан Мейерс.

Я думал, что это будет последний раз, когда я услышу свое полное имя без слова «доктор» перед ним, как будто вся остальная моя жизнь будет полностью определяться моей профессией.

Когда я подошел к доктору Лохану, которого уважал большую часть своей жизни, я увидел, как блеснули его глаза. Он был горд. Я повернулся, поискал глазами своих маму и папу в толпе и обнаружил, что они смотрят на меня так же. Долгие годы напряженной работы принесли свои плоды в тот момент, но как только доктор Лохан надел мне на плечи выпускной балахон, я понял, что моя работа только началась.

* * *

После церемонии я поужинал с родителями, а затем встретился с Оливией, Фрэнки и несколькими другими шумными выпускниками медицинской школы, чтобы выпить. Мы отправились в «Mcnally's», местный ирландский паб. Мужчина играл на гитаре и пел традиционные песни в пабе с крошечной сцены в глубине зала. В перерывах между куплетами он кричал:

— Давайте еще, парни!

Я покачал головой и удивился, как меня уговорили пойти в подобное заведение. Оливия сидела, скучая, и потягивала крошечный коктейль, в то время как Фрэнки, светский львенок, пробирался сквозь толпу.

— Мне только воды, — сказал я бармену.

— Что с тобой, братан? Ты не хочешь выпить по случаю праздника? — крикнул Фрэнки, стоя в середине бара.

Оливия посмотрела на меня, качая головой.

— Он не знает, что ты не пьешь?

Я пожал плечами.

— Неважно, он просто хочет повеселиться.

— Он — идиот. — На ее лице не было никакого выражения.

Я дернул ее за косу.

— Ну-ну, док. Не горячись.

К тому времени подошел Фрэнки.

— Здравствуйте, мистер и миссис Боринг. У вас нет с собой каких-нибудь медицинских журналов, которые вы могли бы почитать?

Оливия закатила глаза.

— Вообще-то, мне пора уходить, Фрэнки. — Я бросил на него извиняющийся взгляд.

— Я тоже ухожу, — пробормотала Оливия.

— Как насчет того, чтобы пообедать завтра? — спросил он меня, когда я помог Оливии спуститься со стула.

— Хорошо. — Фрэнки был хорошим и верным другом, но он мог быть несносным, поэтому я понимал, почему Оливии не хватало терпения по отношению к нему.

Я придержал дверь, когда мы с Оливией вышли на улицу.

— Я провожу тебя домой, — сказал я ей. Ее квартира находилась примерно в четырех кварталах от того места, где мы находились, а моя — в шести кварталах в противоположном направлении, но я знал, что она пригласит меня зайти.

— Почему ты остаешься в Лос-Анджелесе на стажировку? Я не понимаю, — сказала она, когда мы быстрым шагом, плечом к плечу, шли по тротуару.

— Не каждому выпадает честь проходить стажировку в Стэнфорде. — Я толкнул ее плечом в дразнящем жесте.

— Тебя бы приняли, но ты даже не попытался.

— К чему ты клонишь, Оливия?

— Не знаю. Похоже, ты остаешься здесь из-за своего отца.

Я почувствовал, как жар опалил мое лицо. Я стиснул зубы, остановился как вкопанный, схватил ее за плечи и развернул лицом ко мне.