Еще одна блондинка - Сандра Мэй

С этими словами Джон Ормонд удалился к себе в комнату, а Джим Бигелоу понуро принялся сгребать разбросанные рубашки в кучу. Вот удивятся в прачечной...

Появление Мерчисона заставило парня подпрыгнуть на месте и снова уронить безвозвратно загубленные рубашки. Старый шофер с недоумением посмотрел на младшего товарища.

– Что это ты скачешь, Джимми?

– Черт, Мерчи, не делай так больше. Я же говорил – меня теперь от резких звуков трясет.

– Ты с нами?

– Не. Он не берет. И слава тебе господи, хоть передохну от тишины. Клянусь, как только вы уедете – поставлю приемник на всю громкость и велю кухарке петь во все горло народные песни. Папе привет.

– Передам.

– Когда вас ждать?

– А я знаю? Я даже не знаю, чего это он на ночь глядя сорвался.

– Знаешь, Мерчи, наверное, что-то в замке случилось. Сюда звонила леди Гортензия. У нее такой голос был... трагический.

– А сама старушка...

– Не, с ней все в ажуре. А уж про остальное она мне, сам понимаешь, не сказала.

– Намек понял. Узнаю, в чем дело, позвоню.

– Ладно. До скорого, Мерчи.

– Будь здоров, Джимми.

Через двадцать две минуты Джим проводил взглядом сверкающий автомобиль, уносящий его хозяина из Лондона.

Джон Ормонд откинулся на мягкие кожаные подушки и раскрыл папку с бумагами. Волноваться он будет позже, когда узнает, что, собственно, произошло, а пока можно поработать.

Он смотрел в бумаги и не понимал ни слова. Мысли бродили далеко от вопросов бизнеса, то и дело возвращаясь к его семье. Зачем его вызвала тетушка? Что мог означать этот панический текст телеграммы? Ох, если она опять...

В прошлый раз подобная история случилась давно, лет семь или восемь назад. Джон тогда уехал по делам во Францию. Телеграмма Гортензии настигла его в Лионе, и молодой человек на всю жизнь запомнил чувство паники, которое охватило его при прочтении следующего текста:

«Не уверена доживу ли до завтра чего ждать от идиотов».

Несясь на машине сквозь ночную мглу, молодой Джон Ормонд перебирал в уме все возможные трагические ситуации. Слишком свежа еще была в памяти смерть отца, смерть вполне достойная, без боли и страданий, давно ожидаемая – и все равно внезапная. Теперь Джон ехал в аэропорт и страшно боялся за тетушку Гортензию. До холодного пота. До синевы под глазами. До колотья в сердце...

Самолеты, слава богу, летали, а в ночное время пробок на дорогах не было. За рекордно короткий срок Джон Ормонд преодолел расстояние, на которое его предки в пятнадцатом веке тратили несколько недель, и ворвался в родное гнездо. Дело в том, что последней его относительно связной мыслью по дороге было: тетя лежит без чувств, готовясь отдать Богу душу, но хочет попрощаться с любимым племянником. Позвольте, но почему же тогда телеграмма написана от первого лица? И кто такие «идиоты»?

Ответ на вопросы спустился по широкой дубовой лестнице. Тетя Гортензия была элегантна, свежа, румяна и в прекрасном, хвала Господу, здравии.

– Джонни, мой милый, как ты здесь оказался?

После этого вопроса Джон Ормонд опустился на дубовый табурет, предназначенный для того, чтобы ставить на него ногу и зашнуровывать или чистить обувь. Секундой позже он протянул тетке смятую телеграмму. Гортензия бросила на нее короткий взгляд и музыкально рассмеялась.

– Боже, и ты примчался? Мой ангел, дай я тебя поцелую. Джонни, это всего лишь фигура речи.

– Фигура... речи?!

– Ну да. Понимаешь, лорд Давенсфилд и его курица потащили меня на скачки в Эпсом. Я не зря не хотела ехать, у меня с утра было отвратительное настроение...

– Фигура речи...

– И вот мы приезжаем, а они говорят – ставим на Шайтана. Я им – какой Шайтан, он уже ноги до коленок стер, ему же лет десять, но они уперлись и убедили меня, что их знакомый букмекер сказал, что дело верное. Я в жизни не слушалась букмекеров, Джонни, но тут бес попутал! И конечно! Их дохлый Шайтан пришел первым от конца. Плакали мои денежки!

– Много?

– Что? А, нет. Десять фунтов. Тут дело в другом...

Джон прикрыл глаза. Липкий ужас последних нескольких часов отпускал, но руки еще подрагивали. До Гортензии тоже дошло, что с племянником что-то не то. Она с тревогой и смятением посмотрела ему в лицо.

– Боже, прости глупую старую клячу, малыш! Я не подумала... Ты решил, что мне и в самом деле плохо, да? Джон, я выжившая из ума старая кошелка! Мне нет прощения!

Джон открыл глаза и улыбнулся побледневшими губами.

– Наоборот, тетечка. Это прекрасно.

– Что именно?

– Вы живы и здоровы. Ничего не случилось. Думаете, мне было бы легче, если бы в этой телеграмме и впрямь сообщалось, что вы не доживете до утра?

Тогда все закончилось хорошо. Вот интересно, что на этот раз выкинула его эксцентричная – насколько могут быть эксцентричными Ормонды – тетушка?

Машина подвезла Джона к самому крыльцу, и через минуту он уже был в просторном светлом холле, устланном коврами. Гортензия стояла на самом верху лестницы, кутаясь в свою любимую шаль. Сердце Джона оборвалось. На этот раз все было серьезно. Гортензия Ормонд выглядела настоящей старухой.

– Тетя... что случилось, дорогая? Вы...

– Со мной все хорошо, малыш. Спасибо, что приехал. Дело в том... дело в том, что Гарри умер.