Дракон в разводе - Элисса Тир

Она замерла с иголкой в руке. Сердце застучало в висках. Подойти к двери? Позвать? Может, это ветка?

Стук повторился. И еще раз настойчивее.

Элис медленно поднялась, подошла к двери. Не открывая, прильнула к щели. Снаружи стояла тишина, густая, как туман.

– Кто там? – спросила она, и голос прозвучал хрипло.

В ответ – снова стук. Нечто среднее между шипением и легким присвистом.

Осторожно, на цыпочках, она подошла к маленькому волоковому оконцу в сенях, которое выходило на крыльцо. Протерла запотевшее стекло ладонью и выглянула наружу.

На пороге, на грубо отесанной плахе крыльца, лежала птица. Точнее, то, что от нее осталось. Крупный тетерев-глухарь. Он был мертв, но не растерзан, не изодран когтями хищника. Он выглядел… аккуратно умерщвленным. Шея была переломлена одним чистым ударом. И он был свежий – пар еще поднимался от темного оперения, слегка припорошенного инеем.

Рядом с тушкой, на чистом, не тронутом грязью снегу, лежал нежный, молочно-белый цветок. Его лепестки были сложены, как звезда, а в сердцевине мерцала капля росы, похожая на алмаз. Элис никогда не видела такого. Цветок рос не здесь, в предгорьях. Он пах… снегом и камнем.

И никого вокруг. Только плотная стена тумана.

Элис распахнула дверь. Холодный влажный воздух ударил в лицо. Она огляделась. Пусто. Даже следов на снегу не было, кроме мелких, переплетающихся цепочек мышиных лапок. Как будто тетерев и цветок упали с неба.

Она наклонилась и подняла цветок. Лепестки были упругими, живыми, холодными на ощупь. Аромат, едва уловимый, напомнил ей о высоких скалах. Потом она взяла тетерева. Тяжелый, мясистый. Как раз к зиме.

Дар. Очевидный дар.

Именно в этот момент туман над крышей будто взволновался, закрутился в медленном вихре. И она почувствовала присутствие. Не увидела, нет. Она просто знала: он здесь. Где-то прямо над ней, невидимый в белой пелене, наблюдает. Проверяет ее реакцию.

Страх вернулся.

Она вжалась в дверной косяк, прижимая к себе холодный цветок и еще теплую птицу. Ее взгляд метнулся вверх, в слепую белизну. Ничего. Но давление, то самое, с поляны, висело в воздухе, делая его густым, трудным для дыхания.

Что делать? Выбросить дар? Это могло быть воспринято как оскорбление. Принять? Это… это было признанием какого-то контакта. Признанием того, что между ними теперь существует связь.

Элис сделала то, что подсказывал врожденный, древний инстинкт, более старый, чем страх. Она медленно, отчетливо кивнула в туман. Не благодарность, не покорность. Просто знак: «Я получила. Я вижу».

И тут же давление исчезло. Туман над крышей успокоился, снова став безликой пеленой. Воздух снова стал просто холодным и влажным, а не насыщенным чужеродным вниманием.

Она отступила в дом, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. В руках – мертвая птица и цветок с ледников. Реальность. Безумная, невозможная реальность.

Цветок она поставила в глиняную кружку с водой. Он простоял так три дня, не увядая, наполняя избу тонким горным запахом. Тетерева она ощипала и сварила бульон для Геннадия, сказав, что Звизд спугнул птицу на прогулке, и она сама добила ее камнем. Старик похвалил наваристый суп и не задал лишних вопросов.

Но с этого дня что-то в Элис изменилось. Острый ужас сменился глухой, постоянной настороженностью. Она ловила себя на том, что все чаще смотрит на север, прислушивается к ветру, ищет в обыденных звуках скрытые смыслы. Она стала заложницей ожидания.

Глава 4. Прялка и тень

Через неделю туман окончательно отступил, открыв мир, промерзший и хрустальный. В деревне вновь заговорили о драконе, но уже с меньшим жаром. Слухи пошли другие: кто-то видел в лесу свежие, огромные следы «в три ладони шириной». Кто-то слышал ночью «стон земли». Но без новых явных доказательств страх начал перерождаться в суеверную осторожность и даже в некое странное возбуждение. Людям нравилось чувствовать себя на пороге легенды.

В доме старосты по вечерам теперь собирались не только мужики, но и женщины с прялками. Обсудить новости, послушать Матрену. Элис тянуло туда против воли – как мотылька на огонь. Там говорили о Нем. И ей, знавшей больше всех, мучительно хотелось и слушать, и молчать.

Вот и сегодня, закончив дела, она взяла свою кудель льна и пошла к большому дому. Горница была полна, пахло дымом, вареньем из сосновых шишек и человеческим теплом. Матрена сидела в красном углу, и ее слепые глаза, казалось, видели сквозь стены прямо к темным горам.

– …и не просто ходит он, – говорила старуха, и ее голос скрипел. – Чует сердце мое. Ищет он не просто душу. Ищет пару. Разум к разуму. Силу, чтоб его силу уравновесить. Триста лет один, в ледяном дворце своем… скучно, поди, владыке.

– Так может, он и добрый? – робко спросила одна из молодых женщин.

– Добрый? – Матрена фыркнула. – Омут глубокий – он добрый? Лавина – она добрая? Он – сила природы. По своим законам живет. Может, и не злобный по нраву, только законы его нам, смертным, не понять. И цена у его внимания… не сосчитаешь.

Элис молча пряла, ввинчиваясь в тихий ритм работы. Льняная нить тянулась ровно и послушно. Ее мысли были далеко. Она вспоминала не размеры, не силу, а тот наклон головы на утесе. Любопытство. И цветок в тумане. Это не было похоже на поведение слепой силы природы. Это было… личное.

– А слышали, – повысил голос дядя Мирон, охотник, – у пастуха овца пропала? Целая и невредимая, чисто испарилась! Ни крови, ни клочка шерсти!

– У меня гусь с вечера исчез! – подхватила соседка. – Будто в воздухе растворился!

– Подарки, – мрачно проскрипела Матрена. – Платит. За внимание. За тишину. Чтоб не сердили его. Драконья это традиция – взять свое, но и оставить взамен. Только что он взамен-то хочет? Чего ждет?

Все замолчали, вдумываясь в зловещий смысл. Элис опустила глаза на свои руки. Цветок в кружке у нее дома был таким «платежом»? За что? За то, что она помогла волку? Или за то, что просто… понравилась ему? Мысль была тревожной и пьянящей одновременно.

Вдруг Бран, сидевший рядом с отцом, тихо сказал, глядя прямо на Элис:

– А может, он кого-то присмотрел уже? Ту самую… пару?

В горнице стало тихо. Все взгляды, невольно, потянулись к Элис. Она была самой чужой здесь. Самостоятельной, непохожей на других, с лицом, которое