Я знаю, как тебя вылечить - Лариса Петровичева

2.2

Я открыла глаза.

Свет из высокого зарешеченного окна был серым, лондонским. Отец стоял у подоконника, его обычно безупречный вид исчез без следа: галстук ослаблен, волосы всклокочены, на лице – тени усталости и беспомощной ярости.

Доктор Дормер стоял рядом – высокий, прямой, в черном сюртуке, который даже в больничной палате выглядел безупречно. Он был молодым – лет тридцати пяти, не больше, – но в серо-зеленых глазах стояла такая глубина усталости и знания, что казалось, будто смотришь в воду глубокого, очень старого колодца. Те самые шрамы на пальцах, которые я помнила смутно, теперь были отчетливо видны – тонкие, белые, похожие на старые ожоги или порезы.

– Лина, дорогая... – начал отец, шагнув ко мне.

– Я... я слышала, – прохрипела я. Горло болело, как после ангины. Я коснулась его пальцами – на коже не было ни разреза, ни шрама, была только странная, едва уловимая легкость, будто удалили незаметную опухоль, которую я носила с собой всегда. – Этот ребенок. Он правда умирает?

Доктор Дормер коротко кивнул.

– Мальчик семи лет. Кашель с кровью, температура, врачи ставят скоротечную чахотку. Но рентгеновский снимок показывает не поражение легких, а темное пульсирующее пятно вокруг сердца. Его няня, уволенная за воровство, прокляла его в день увольнения. «Чтоб твое сердце кровью исходило». Проклятие усугубляется с каждым часом.

Я закрыла глаза. Внутри все сжималось от страха. Я только что сама была на грани гибели! А теперь мне предлагали встать и взяться за работу, которую я никогда не делала.

Но вместе со страхом поднималось и другое – любопытство и холодный интерес.

Что я увижу? Что я почувствую?

И вместе с любопытством пришло и другое чувство, которое я прятала в глубине души. За всю свою жизнь я не сделала ничего по-настоящему важного. Я была дочерью Аларика Рэвенкрофта – пусть умной, образованной, но не более того. А теперь мне предлагали свое дело, нужное и важное.

Не следить за кем-то, а делать самой.

– Да, я попробую, – выдохнула я.

– Лина, нет! – отец снова шагнул вперед. – Это безумие! Ты еле жива!

– Но он прав, папа, – прошептала я. – Я все слышала. Куда мне деваться? Домой, чтобы взорваться от первой же ссоры кухарки с горничной?

Я попыталась сесть. Мир поплыл, но я уперлась руками в матрас.

– Доктор, мне нужно платье. Я не пойду по больнице в сорочке.

Уголок рта доктора Дормера дрогнул на миллиметр. Было непонятно, усмешка это или нервный тик.

– Разумеется. Медсестра принесет халат и поможет вам добраться. У нас не так уж много времени.

Потом меня, одетую в грубый больничный халат поверх ночной сорочки, повели в специальный блок. Крепкая, молчаливая медсестра с лицом, будто вырезанным из камня, поддерживала меня под руку. Отец шел рядом и выглядел так, словно впервые в жизни не знал, что сказать. Доктор Дормер двигался впереди длинными стремительными шагами, не оборачиваясь в нашу сторону.

Коридоры здесь были другими – уже и темнее, стены окрашены в зеленый, якобы успокаивающий цвет, который на деле выглядел мрачным. Воздух пах не только карболкой, но и озоном, сушеными травами и медью. Как будто кто-то вывалил на пол старые монеты.

Мы вошли в небольшую палату. Воздух здесь был густым, спертым, пахнущим болезнью и страхом. На кровати лежал мальчик, такой бледный, что казался восковым. Его родители – женщина в скромном, но хорошем платье и мужчина в костюме конторского клерка – сидели рядом, держась за руки. Их глаза были полны отчаяния.

– Доктор Дормер… – начала женщина.

– Отойдите, пожалуйста, в угол. И не вмешивайтесь, что бы ни происходило, – его тон не допускал возражений. Доктор Дормер подошел к кровати, положил руку на лоб мальчика, затем обернулся ко мне. – Мисс Рэвенкрофт, подойдите. Посмотрите на него и скажите, что вы чувствуете.

Я сделала шаг, другой. Ноги вдруг сделались слабыми, будто чужими. Я взглянула на бледное личико, на синеватые тени под глазами и попыталась посмотреть на несчастного мальчика не глазами, а сердцем.

Глаза и без того были у всех.

Сначала я ничего не почувствовала, только жалость и страх. Потом зрение будто расфокусировалось. Края предметов стали размытыми, а в центре грудной клетки мальчика появилось пятно. Не темное, а, наоборот, слишком яркое, болезненно-алое, пульсирующее в такт его слабому дыханию.

Оно было похоже на гнойный нарыв, но сделанный из сгущенного света и ненависти. От него шли тонкие, ядовито-багровые нити, оплетающие сердце, легкие...

Меня затошнило. Я отшатнулась, наткнувшись на отца. Он поддержал меня.

– Ну? – нетерпеливо спросил Дормер, не отрывая взгляда от меня.

– Да, я вижу. Красное и пульсирующее, у сердца. От него идут нити...

Родители ахнули. Доктор Дормер кивнул, и в его глазах блеснуло удовлетворение.

– Точно. Кардио-легочный узел. Проклятие материализуется в органе-мишени. Мисс Рэвенкрофт, мне нужна ваша рука.

– Что?

– Ваша рука. Направьте ее туда, где вы видите сгусток. Не прикасайтесь к телу, просто направьте. И попытайтесь позвать его. Представьте, что вы магнит, а эта гадость железные опилки.

Это звучало как полное безумие. Но я протянула дрожащую руку и направила ладонь к тому месту на груди ребенка, где пульсировало алое пятно. Закрыла глаза, пытаясь представить  магнит и его силу притяжения.

Сначала ничего не происходило. А потом я почувствовала странное тепло в ладони и легкое покалывание.

Мальчик вздрогнул. Его тело выгнулось, он издал хриплый, беззвучный крик и из его полуоткрытого рта потянулась тонкая струйка дыма туманной багровой субстанции. Она потянулась к моей ладони, как железные опилки к настоящему магниту.

– Отлично, – прошептал Дормер. – Держите. Не отводите руку.

Багровый туман сгущался, формируя уродливый клубкообразный комок с торчащими во все стороны колючими отростками. Он висел в воздухе между моей ладонью и телом мальчика, медленно отрываясь от его груди.

Ребенок начал дышать ровнее, цвет лица из мертвенно-белого стал просто бледным.

И тогда правая рука в черной перчатке мелькнула в воздухе. В пальцах блеснуло что-то маленькое, серебристое – не скальпель, а скорее изогнутый тонкий ланцет, покрытый мельчайшей гравировкой.

Доктор провел им по воздуху вокруг багрового сгустка, как бы отсекая его от тела мальчика и от моей руки разом.

Раздался тихий высокий звон, будто лопнула струна. Сгусток сжался в крошечную яркую точку и исчез с