Принадлежащая своим монстрам - Лекси Дэвис

Он закатывает рукава, обнажая сильные предплечья, и кивает:

— Я неплохой повар. Научился давным-давно, в Париже.

— В Париже? — переспросила я, заинтригованная.

— Да. Некоторое время я готовил в кафе на Левом берегу. Возвращался домой каждый вечер с руками, пахнущими тимьяном и чесноком, — его взгляд уходит куда-то в прошлое. — Я тогда буквально помешался на идее сути. На том, как еда наполняет не только желудок, но и душу.

Я думаю об этом, поднося ложку ко рту. Первый глоток почти лишает меня сил. Бульон густой и золотистый, пронизанный травами, названий которых я не знаю. Перец щекочет язык, остро, но не обжигающе, а нежная лапша и сочная курица тают на зубах. Он на вкус как тепло. Как дом. Как то, чего у меня так давно не было, что я уже и забыла, как сильно скучала.

Из груди вырывается низкий звук прежде, чем я успеваю его удержать. Стон, не имеющий ничего общего с похотью и все — с жизнью.

— Это лучший суп, который я когда-либо ела, — признаюсь я, слова срываются прежде, чем я успеваю их проглотить обратно.

— Я рад, — он улыбается. Настоящей, теплой улыбкой. И, боже. Если раньше он казался мне привлекательным, то теперь он — разрушителен.

Опасен.

Где-то глубоко внизу живота вспыхивает искра, жар разворачивается там, где ему совсем не место. Черт. Последнее, что мне сейчас нужно, — это чувствовать к нему влечение. Я запихиваю это чувство так глубоко, что от этого кружится голова.

А потом он вдыхает — тихо, но намеренно, словно принюхиваясь к воздуху. Сердце спотыкается.

Я умру от стыда, если он каким-то образом поймет, что мое тело только что сделало без моего ведома.

Но Алистер не ухмыляется. Не смотрит с вожделением. Он лишь чуть наклоняет голову, взгляд скользит по мне с легкой задумчивой хмуростью, будто он улавливает что-то ускользающее. Будто что-то во мне не складывается.

Щеки заливает жар. Я сжимаю зубы и отвожу взгляд.

Хрупкое чувство спокойствия, которое только-только начало зарождаться между нами, рушится в одно мгновение. Его спина выпрямляется, выражение лица снова становится закрытым.

— Остаток вечера тебе лучше провести здесь, — говорит он ровно. — У меня будут гости.

Подружки? — первая мысль, что вспыхивает в голове. Ревность обжигает прежде, чем я успеваю ее остановить. Глупо. До ужаса глупо.

Он тянется к двери, пальцы скользят по ручке. На миг замирает, плечи напрягаются, будто он хочет что-то сказать, но что бы это ни было — остается несказанным.

Когда он уходит, я доедаю ужин, потом ложусь поверх покрывала. Матрас мягкий, подушки взбиты идеально. На мгновение мне даже кажется, что у Алистера дома живут домовые, которые делают все совершенным, как зверушки у Золушки. Эта мысль уносит меня в прошлое — к временам, когда все было счастливо: фильмы Disney и объятия на диване. Мы не жили богато, но у нас было все: любовь, доброта и смех, от которого дрожал обеденный стол. Все это было шумным, дешевым и идеальным. Обычно я стараюсь не вспоминать — ни их, ни то, как было. Я приемная, но они всегда заставляли меня чувствовать, будто я их родная. И теперь, с домашним ужином в животе, я позволяю себе вспомнить. Как мама напевала на кухне. Как папа шутил, пока у меня не шло молоко из носа. Я не понимала, насколько они были редкими, особенными — пока их не стало.

Сквозь закрытую дверь доносятся глухие шаги внизу. За ними — голоса, несколько, низких и приглушенных, но явно мужских. Я лежу, не двигаясь, слушая, как тело становится тяжелым. Мысли возвращаются к нему — к красивому мужчине с ледяными глазами.

Кто там с ним? Чем он сейчас занят?

Сон тянет меня в темноту.

Глава четвертая

Живая — по-настоящему

Я просыпаюсь медленно, запутавшись в когтистых лапах кошмаров, как всегда. Картинки рвут меня изнутри: острые, бессмысленные. Наполовину возведенные пирамиды, вырастающие из бескрайней пустыни. Лязг мечей в битве. Горький запах горящей плоти. Кто-то кричит.

Я рывком сажусь, сердце колотится, дыхание рвется, словно я бежала километры напролет.

— Гребаные кошмары опять, — выдыхаю я.

Рука дрожит, когда я провожу ею по волосам, пытаясь загнать образы обратно туда, откуда они пришли.

Я вырубилась чуть позже шести. Часы на прикроватной тумбочке показывают немного за восемь. Я тру глаза, зеваю и повторяю себе, что это просто сны. Просто тупые, жестокие сны, от которых мне никак не избавиться.

Быстрый осмотр комнаты показывает: ничего не изменилось. Бархатные шторы все так же плотно закрыты. Пустая миска из-под супа стоит на столике рядом с наполовину допитым стаканом воды. Я выбираюсь из постели и допиваю остатки, чтобы увлажнить пересохшее горло.

Хм. И что теперь?

В комнате нет телевизора. Нет книг. Я покидала приемный дом так поспешно, что даже телефон не успела сунуть в сумку. Не то чтобы мне было кому звонить, даже если бы он был со мной.

Я сажусь в кресло и начинаю барабанить пальцем по столу. Хожу в ванную, включаю и выключаю краны. Прыгаю на кровати, как ребенок, проверяющий батут.

Потом снова оказываюсь в кресле. Смотрю в пустоту. Тишина давит, душит. Я тяжело, нарочито драматично вздыхаю. Скука убивает. Алистер сказал мне оставаться на месте, но к черту. Я не пленница. Могу хотя бы отнести грязную посуду на кухню и налить себе воды.

И только когда я крадусь вниз по лестнице, прижимая к груди миску и стакан, словно это контрабанда, я признаю правду. Дело не в посуде. И не в воде.

Я хочу узнать, что там происходит внизу.

Я хочу увидеть Алистера.

Есть в этом что-то вроде тяги, как будто невидимая нить тянется из моей груди к нему, тащит меня к нему, хочу я того или нет. Я понимаю, что это неправильно. Что-то сломанное. Я встретила его всего несколько часов назад, но ничего не могу с собой поделать.

«Сердце хочет того, чего хочет».

Это тоже сказала Эмили Дикинсон. Мое, видимо, хочет неприятностей.

Я только заворачиваю за угол и вхожу на кухню, как врезаюсь в кирпичную стену. Вскакиваю, миска и стакан вылетают из рук. Они разбиваются о плитку с оглушительным грохотом.

«Стена» вскрикивает.

Я отступаю назад и вижу его: около двух метров чистой мускулатуры, запихнутой в красно-черную клетчатую фланель, рукава закатаны, обнажая мускулистые предплечья, будто он только