Исповедь души - Лиза Рене Джонс

Я качаю головой:

– Я слишком устала, чтобы бояться разбиться, и слишком тупа, чтобы запоминать французские слова.

– Je t’aime.

– Я тоже люблю тебя, – отзываюсь я, ибо смотрела достаточно фильмов, чтобы понять, что он сказал. Но это все, что я знаю.

Губы его изгибаются в этой обычной для него, невозможно сексуальной манере.

– Montrez-moi quand nous serons rentres.

То, как слова слетают с его языка, вызывает во мне чувственную дрожь. Вот я и нашла причину полюбить французский язык.

– Понятия не имею, что ты сказал, но это прозвучало чертовски сексуально.

Крис наклоняется ко мне и легонько кусает в шею.

– Тогда я повторю, – бормочет он. – Montrez-moi quand nous serons rentres. Покажи, как ты любишь меня, когда мы приедем домой.

И вот я уже чувствую, что совсем не так устала, и мне не терпится поскорее добраться до этого нового дома. Ну что такого страшного может случиться здесь, в Париже? Здесь искусство, культура и история. Здесь новые приключения. Здесь кипит жизнь. И я с Крисом.

Когда мы выходим из самолета, пытаюсь взбодрить себя тем, что я в Париже, городе любви и романтики, но ничего не выходит. Это чувство неимоверной усталости возвращается, как паровой каток, и даже Крис признается, что ему надо отдохнуть. Поскорее бы добраться до настоящей кровати.

Мы проходим по пандусу и входим в здание аэропорта, которое во многом похоже на любой другой аэропорт мира. Указатели на английском и французском дают нам нужное направление. В Штатах указатели были бы на английском и испанском, так что все выглядит знакомо, и это успокаивает. Надеюсь также, это означает, что я не буду совершенно беспомощной из-за незнания французского.

Потом мы ступаем на движущуюся дорожку, которая везет нас через довольно странный, извилистый подземный тоннель. Рядом какая-то непонятная, неудобная лестница, которая поднимается и опускается неровной линией, и я не могу представить, чтобы кто-то ею пользовался. Зачем она поднимается и опускается? Это так нелогично и непонятно, что от этого чувство неуверенности вновь возвращается.

Вот уже наши сумки на ленте возле ног, и Крис привлекает меня к себе и обволакивает своим теплом. Я не смотрю на него. Не хочу, чтобы он видел, насколько я выбита из колеи. Кроме того, он теплый и чудесный, и я обвиваю его руками, вдыхаю знакомый запах, напоминая себе, что именно он – причина, по которой я здесь. Это главное.

– Эй, – говорит он мягко, чуть-чуть отодвигается и приподнимает пальцем мой подбородок, не давая спрятаться от его внимательного взгляда.

Когда наши глаза встречаются, я вижу в его глазах озабоченность. Меня никогда не перестает поражать и радовать, как мужчина, который находит удовольствие в боли, может в то же время быть таким нежным и чувственным.

Я приподнимаюсь на цыпочки и легко касаюсь губами его губ.

– Просто я устала. – Губы мои сменяют пальцы, обводя чувственный изгиб его рта.

Он завладевает моей рукой и удерживает ее.

– Ты же знаешь, что я на это не куплюсь, правда?

Я вымучиваю усталую улыбку.

– Просто я готова быть наедине с тобой. – И это истинная правда.

Он гладит меня по голове, прикосновение покровительственное, собственническое, и возникает чувство, что он испытывает потребность ни на шаг не отпускать меня, словно я в любой момент могу передумать и сбежать.

– Я тоже, детка, – шепчет он.

Я бы пообещала, что никуда не уеду, но не уверена, что слова сейчас имеют значение. Важны поступки. То, что я здесь. Что переживаю надвигающуюся, как он считает, бурю, не покидая корабля.

На противоположном конце тоннеля нас приветствуют рестораны и магазины, с левой стороны, и огромная толпа, которая вьется, кажется, бесконечно.

– Как я рада, что нам не надо в ней стоять, – с облегчением выдыхаю я.

– Вообще-то надо, – угрюмо отзывается Крис. – Это на проверку паспортов, чтобы войти в аэропорт.

Я останавливаюсь как вкопанная и поворачиваюсь к нему.

– О нет. Пожалуйста, скажи, что ты пошутил. Я не выстою эту очередь.

Он вешает сумки на плечи.

– Это будет не так долго, как кажется.

– Сказала секретарша в битком набитом кабинете врача, – отвечаю я и вздыхаю. – Прежде чем становиться в эту очередь, мне надо сходить в ванную.

Он наклоняется и целует меня в лоб.

– Отличный план. Я тоже пойду.

Мы разделяемся перед надписью «Туалет». Слово «туалет» кажется мне таким глупым, и, входя в переполненное помещение, я гадаю, не кажется ли французам точно таким же глупым слово «ванная». Передо мной очередь из пяти женщин, и только две раковины и две кабинки. Быстро уйти не получится.

Какая-то женщина, проходя мимо, оглядывает меня с ног до головы, задержавшись на лице, и я недоумеваю, неужели выгляжу слишком по-американски. Но разве американки какие-то другие? Мне кажется, я внешне выгляжу так же, как все. Мой телефон внезапно оживает, достаю его из сумочки и обнаруживаю сообщение от сотового оператора, который доводит до моего сведения, что я потрачу кучу денег, если не сменю тарифный план. Одно из множества дел, которые мне предстоят.

Когда очередь продвигается, я поднимаю глаза. Еще одна женщина глазеет на меня, и я уже начинаю думать, что испачкалась зубной пастой, когда чистила зубы в самолете. Или, может, губная помада размазалась по лицу? Я ищу зеркало, но его нет. Что? Нет зеркал? Ни одна американка не потерпела бы такое. Разве во всем мире женщины не одинаковы?

– Есть тут где-нибудь зеркало? – спрашиваю я, обращаясь ко всем сразу, но ответом мне лишь непонимающие взгляды. – Английский? – Еще больше непонимающих взглядов и два отрицательных покачивания головой. Ну прекрасно.

Уверенная, что похожа на чучело, я вздыхаю, жалея, что моя косметика с зеркальцем в сумке, которая у Криса, а не со мной. Гляжу на часы в телефоне и безуспешно пытаюсь сориентироваться во времени. Здесь раннее утро, а с Сан-Франциско разница, кажется, на шесть или на восемь часов. Или на девять? Как бы то ни было, если я как можно скорее не лягу спать, то никогда не приспособлюсь к разнице во времени.

Когда я наконец поспешно покидаю ванную комнату, то натыкаюсь на чье-то твердое тело. Ойкнув, вскидываю глаза, когда сильные руки поддерживают меня, чтобы не упала.

– Извините, – бормочу я, глядя на крупного мужчину лет тридцати, со взъерошенными черными волосами и красивым лицом. – Я не хотела… – Запнувшись, думаю: а говорит ли он по-английски?

Он отвечает что-то по-французски, потом бормочет: «Пардон» и быстро уходит.

Какая-то неприятная дрожь пробегает у меня по позвоночнику, а необъяснимое желание пойти за ним побуждает резко развернуться, и я обнаруживаю рядом Криса.