Дневник невестки - Соня Дивицкая

Антон свернулся в позу эмбриона, носом к стенке, и не двигался. Мне показалось, что он спит. Я позвала его негромко:

– Антон, приве-е-ет!

Он встал с подстилки, повернулся. Глаза у него были красные, как будто он от души наревелся.

– Я в гости, – говорю ему.

А он открыл вольерную калитку и улыбнулся:

– Проходи.

Мы не виделись почти два года, за это время мой школьный друг Зильберштейн изменился. Элементарно вырос, как это бывает с юными мальчиками. Его лицо еще не потеряло детской нежности, но скулы, нос и подбородок получили новые четкие контуры. Непонятно, откуда появились плечи, и руки стали жесткими, и обнаружилось широкое запястье. Антон повис на верхней перекладине вольерной решетки, а его рубашка, летняя тонкая рубашка, просвечивала на солнце, и можно было спокойно разглядеть узкую талию, без всякого щенячьего жирка, и кубики… Кубики пресса! Ведь были же, были они у друга Зильберштейна, и я их засекла.

Короче, мальчик вырос. И тут такая я пришла – уставшая, непричесанная, с булавкой на пупке. А он ведь тоже меня рассматривал с ног до головы, спокойно, так же по-хозяйски, как его мама. Прищурил свои темные внимательные глазки и говорит:

– Тебе очень идет эта кофточка…

Тут Антон шевельнул носом и воображаемыми усами, как голодный кот. И вдруг ни с того ни с сего сделал из пальцев пистолет и выстрелил мне прямо в живот. Пух – и все, так и закончилась наша детская дружба. Его палец уперся мне точно в пупок, в то место, где была заколота булавка. Я даже рассмеялась от смущения. «Что творится! – думаю. – Что творится! Антон мне сделал пистолетик!»

В соседнем вольере вилял хвостом огромный черный кобель. Я протянула руку через прутья, и он мне подал свою тяжеленькую лапочку.

– Как зовут? – спрашиваю.

– Кока.

– Кока! – Я опять засмеялась. – Такой лось и Кока?

С другой стороны трое щенков тоже пришли поздороваться, они навалились пушистой кучей на решетку и совали носы в широкие дырки. А у меня опять под сердцем что-то дернулось, я вспомнила собаку, своего щенка, того, что мы давно похоронили.

– Наверно, мне больше никогда не захочется заводить ньюфа, – призналась я.

Антон погладил маленького по макушке и предложил:

– Давай чайку попьем.

– Чайку давай, конечно, – отвечаю. – Я вообще-то даже есть хочу… С работы только что…

А он мне говорит:

– Тогда, пожалуйста, сгоняй на кухню и принеси сюда две чашки. Там еще печеньице у Розы Михалны есть… овсяное с миндалем.

– Ну, здра-а-асьте! – Я его не поняла. – Что теперь у нас, самообслуживание? Давай-ка ты сам сходишь на вашу кухню. Может, там у Розы Михалны и супчик какой найдется?

И тут Антон выдал:

– Нет, сам я не могу. В дом не пойду. Потому что теперь я живу в этом вольере.

Я быстренько сообразила, что начинаются какие-то выкрутасы, и даже не очень удивилась, потому что мой друг Зильберштейн всегда был немного загадочным. Только спросить его про новые фокусы я не успела, потому что услышала Розу, она кричала в сад из кухни:

– Ребята! Все в баню! Выезжаем через пять минут.

К нам прибежала младшая сестрица, Танечка. Она спросила Антона, поедет он в баню или нет. Он отрицательно покачал головой, но тут на садовой тропинке появился его отец. Мы поздоровались, любезный папочка мне улыбнулся, как добрый сказочник.

– Антон… – сказал он сыну. – Ты сегодня совсем не галантный. Девушка к тебе пришла, а ты ее в вольере держишь?

Антон ничего не ответил, тогда отец взмахнул рукой и дал команду:

– Бери ее с собой! Поедем париться!