Училка и мажор - Маша Малиновская

Я срываюсь с места и бросаюсь ему прямо в объятия. Обхватываю за шею и прижимаюсь всем телом. И плевать, кто что скажет или подумает.

— Боже мой, я так испугалась, — шепчу, а у самой слёзы катиться начинают. — Ты дурак. Настоящий дурак! Вот зачем начудил? Зачем?

Поток моих эмоций не остановить. Он прорывается наружу, но дышать становится легче.

Семён тоже обнимает меня крепко и держит, не отпускает. Поглаживает ладонью спину, чуть укачивает, как будто я маленькая.

— Привет, братишка, каково там на нарах? — стебёт Вера у меня за спиной. — Кто в хате был смотрящий? Наколки покажешь?

— У тебя глубокие познания в тюремной иерархии, Вера. Вы с профом сменили локацию? — отбивает ей Семён, ухмыляясь.

Сестра в ответ показывает ему средний палец с самой милой и лучезарной улыбкой, которую я только видела.

А мне хочется рассмеяться. Захохотать от облегчения. Я понимаю, что вряд ли вопрос решён уже окончательно, но если его выпустили, пусть даже под залог и подписку о невыезде, это уже хорошо.

— Я провёл ночь в обезьяннике, меня только утром должны были отправить в СИЗО. Но батя успел раньше, — он присаживается за стол и берёт кусок моей пиццы. Откусывает и смачно жуёт, закатив глаза. — Вкусно!

— Ты жрёшь так, будто отсидел на хлебе и воде лет пять, — идентично закатывает глаза в ответ Вера.

— Зато ты жрёшь, как будто всё время сидишь, — парирует ей Семён громко и вкусно отпивая мой кофе. — Вот Адамовну я есть заставил, она умница, да, детка?

Я чувствую себя растеряно. Оказываюсь не совсем готова к столь откровенной беседе в присутствии ещё кого-то, кроме нас двоих. Просто, наверное, я привыкла, что мы прячемся, скрываем свои отношения, а тут вдруг “детка” в кафе.

— Расслабься, Василина, — он притягивает меня к себе и целует в шею. — Ты не за кафедрой. И это просто моя сестра.

Смущённо улыбаюсь и опускаю глаза. Не могу ничего с собой поделать. Мы и с Пашей никогда не вели себя так вне дома. Да и дома тоже. А Семён такой свободный, такой откровенный в проявлении своих чувств.

Но Веру, кажется, удивить сложно.

— Ладно, поехали мы, — он доедает пиццу, решительно берёт меня за руку и встаёт. — Вера, спасибо, что подкинула Адамовну. Профу-задроту привет.

— И ничего он не задрот, — выстреливает фак с розовым ногтем Вера.

— Да все эти препода задроты, — отмахивается Семён, а когда я уже набираю воздух в лёгкие, чтобы праведно возмутиться, он притягивает меня к себе за шею. — Не бузи, малыш, ты тоже задрот. Но я над этим работаю.

И окончательно гасит моё возмущение поцелуем.

Я сначала вся напрягаюсь. Никогда не целовалась в общественных местах, для меня такое поведение всегда было верхом неприличия. Но Радичу, кажется, плевать на всё и всех. И сопротивляться ему бессмысленно.

Так, в обнимку, будто нам по восемнадцать, мы и выходим из кофейни. Его полосатая машина припаркована прямо у крыльца заведения, в ней играет музыка.

— Я зверски соскучился за эту ночь, Василина, — шепчет в ухо, крепче прижимая. — Знаешь, что это значит?

Поднимаю брови в немом вопросе, но ответ уже знаю заранее.

— Что я с тебя сегодня не слезу.

Уже в который раз он швыряет в меня откровенностями, пора бы и привыкнуть. Но я по-прежнему вспыхиваю каждый раз.

Однако…

Это всё, конечно, так. Я тоже очень соскучилась. Но ведь Семён не просто где-то там по недоразумению застрял.

Мы садимся в машину, и я прошу сделать музыку тише, когда отъезжаем от кофейни, с намерением поговорить.

— Сём, ты молчишь о произошедшем. Я волнуюсь. Что сказал отец? Удалось ли как-то решить дело?

— Не парься, Вась, — чуть сдвинув брови, отвечает, продолжая глядеть на дорогу. И молчит, не собираясь ничего пояснять.

В горле начинает немного горчить. Неприятно, когда от тебя отмахиваются.

— Мне не нравится, что ты не считаешь нужным обсуждать со мной проблемы. Я не одна из твоих девиц, только хлопающих глазами и заглядывающих тебе в рот, ясно?

Он молчит, продолжает следить за дорогой, а меня разгоняет.