Это лишь игра - Елена Алексеевна Шолохова

От нее плохо пахнет. Чем-то кислым, затхлым и… химическим. И выглядит она вблизи и без верхней одежды еще хуже, чем мне казалось сначала. Истощенная до острых выпирающих костей, тусклая, бесцветная, с серой нездоровой кожей, покрытой сеткой мелких морщин. Кутается в старую, заношенную кофту.

– Хотя в твои годы я знаешь как блистала! – она снова улыбается. – Между прочим, титулованной королевой красоты была. Мисс Сибирь – 99.

– Я в курсе, – подтверждаю без всяких эмоций.

– Он тебе рассказал? – спрашивает она.

Я ничего не отвечаю, потому что под «он» мать подразумевает, конечно же, отца и, судя по ее тону и по едва изменившемуся выражению лица, ей очень хочется поговорить о нем. О том, какой он бездушный тиран, как несправедливо обошелся с ней, как сломал жизнь, ну или еще что-нибудь в том же духе. А я обсуждать отца с ней не собираюсь. Правда ей мое молчание не мешает.

– Он, как увидел меня тогда, так и увлекся сразу. Подарками дорогущими заваливал. Обещал золотые горы. Замуж позвал. Захотелось ему, понимаешь, в жены королеву красоты.

Я уж не стал говорить, что знаю, как ей досталась эта корона и как она вынудила отца на себе жениться.

– Я же совсем девчонкой была. Школу недавно закончила, только приехала из Бирюсинска… Что я там видела? А тут большой город, столько всего… И сразу этот конкурс, победа… и твой отец. Мне, конечно, польстило его внимание. Он ведь взрослый, хозяин жизни… И так красиво ухаживал. А какая у нас была свадьба! Как в сказке! Только эта сказка длилась недолго…

Ну вот и перешли к самому главному. Сейчас начнутся жалобы на отца и несправедливую судьбу.

– Твой отец оказался ужасным мужем. Сутками напролет он где-то пропадал. Ну, говорил, что работает. То встречи у него всякие, то поездки. Рестораны, сауны… А я сидела дома одна, как в клетке. Прислуга меня ненавидела. Следила за каждым шагом и сразу ему докладывала. Я дома была как в плену, понимаешь? Пока он развлекался со всякими девками…

Тут уж я, не выдержав, спрашиваю с усмешкой:

– То есть, это не ты, а отец таскал меня в люльке по всяким съемным углам? Запирал на балконе, пока сам с девками…

– Это было всего один раз! И это был несчастный случай! – с жаром перебивает она меня и тут же замолкает. Опускает голову и прячет лицо в ладонях.

Повисает пауза. Спустя полминуты она продолжает глухим, скорбным голосом:

– Я понимаю, что вела себя ужасно и была отвратительной матерью. Я всё прекрасно понимаю. И знаю, что нет мне прощения. Ты же чуть не погиб… Это моя самая большая ошибка, и я за нее всю жизнь расплачиваюсь и себя ненавижу. Но пойми, я была совсем девчонкой, почти как ты сейчас. Глупой была, несдержанной, ранимой. Мне хотелось любви, хотелось внимания, а не сидеть сутками взаперти в одиночестве… Это, конечно, меня нисколько не оправдывает. Просто знай, что я очень и очень сожалею. Ты даже не представляешь, насколько… Я бы всё на свете отдала, чтобы исправить… Но увы, это невозможно. Поэтому я и хотела перед тобой извиниться… пока не поздно. Прости меня, сыночек, если сможешь…

– Ты где-то живешь? – спрашиваю ее, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы не сидеть каменным истуканом. Потому что ее речь меня не тронула, ее покаяния мне даром не нужны, как и она сама. Но если ей станет легче, оттого что выговорилась, пусть так будет. Хоть какой-то толк от этой встречи.

– Я? А, да… живу… приютил один добрый человек.

– Пьешь?

Она трясет головой.

– Нет. Раньше бывало… по праздникам, ну как все… А сейчас нет.

Затем снова повисает пауза, на этот раз долгая и неловкая. Потому что вижу – мать еще что-то хочет сказать, но то ли сомневается, то ли стесняется.

– Тебе от меня что-то нужно? – спрашиваю в лоб. Потому что хочу уже скорее уйти отсюда, от нее, от ее запаха, от этого бессмысленного разговора.

– Мне? От тебя? – пугается она и трясет головой. – Что ты! Нет, конечно. Я просто хотела тебя увидеть, сыночек… поговорить с тобой, вымолить прощение… хотя бы попробовать, пока не поздно…

Она заглядывает мне в глаза с видом побитой собаки, и ощущение брезгливости множится, накатывает вместе с тошнотой. Тем не менее заставляю себя остаться еще ненадолго и даже задаю очередной вопрос.

– Что значит – пока не поздно? Ты второй раз уже это говоришь.

– Ах да… ну, это так… Просто мало ли… всякое бывает… – юлит она, но я вижу, что попал в точку. Именно это ее терзает. Точнее, ее терзают сомнения, говорить об этом или нет. Она больна? Умирает? Поэтому такой вид? И запах…

– Что у тебя? – спрашиваю без экивоков. Мы и так сидим здесь почти полчаса. – Туберкулез? Онкология? Что?

Она снова пугается. Таращится на меня во все глаза и нервно сглатывает.

– Как ты…? – затем опускает голову, подпирает лоб рукой так, что ладонью закрывает лицо, как козырьком.

Так и не поднимая головы, она тихо произносит:

– Да, ты прав. Я не хотела об этом говорить. Зачем тебе это знать? Я хотела просто увидеться с тобой и попросить прощения.

Наверное, мне все же ее жаль. Только жалость к ней совсем другая, чем то, что я испытывал к Третьяковой. Там в груди ныло до боли, а тут неприятное, тягостное ощущение, смешанное всё с той же брезгливостью. Унижающее чувство. Впрочем, любая жалость в какой-то степени унижает.

Я молчу, не знаю, что еще ей сказать. Смотрю на часы, затем – в окно. Василий как всегда на месте, ждет. Сейчас попрощаюсь и пойду.

Мать тут же начинает суетиться.

– Герман, сыночек, тебе уже, наверное, пора? Дела всякие, да? А я тут тебя задерживаю… Но можно я хотя бы буду приходить иногда к школе… смотреть на тебя… хотя бы издали?

– Да ни к чему это, – отвечаю ей откровенно. Помедлив, спрашиваю: – Лучше скажи, чем ты больна?

– Да забудь.

– Просто скажи и всё.

Она снова мнется в нерешительности. Потом достает из пошарпанной сумки сложенный вчетверо листок, кладет на столешницу. Не глядя на меня, придвигает.

Мне не хочется даже прикасаться к