Танцуй, детка! - Саша Шу

Я сижу, вжавшись во влажную тень на лестнице, наблюдая, как комната кишит, словно разлагающийся труп с червями – голыми извивающимися в разным позах телами, и в моей голове зреет чудовищный план. Непроницаемое, как шлем, чувство ненависти сковало мою голову, и теперь я могу думать только об одном… Пусть мне осталось недолго жить в этом городе, разорившем и уничтожившим меня, но я отомщу ему на прощание…

Я осторожно, на цыпочках, крадусь в свою башню из слоновьей кости, запираю неслышно за собой дверь на замок и, тихонько свернувшись на своей детской кроватке из сладких зефирных грёз, засыпаю там в последний раз в своей жизни, пока тело моего дома содрогается в предсмертных конвульсиях…

13

Тёплый ласковый луч щекочет мне щёку, и я улыбаюсь, всё ещё не до конца проснувшись. Вот где-то вдалеке внизу хлопнула дверь, и сейчас я услышу шум утреннего дома, с его кофемолками, блендерами и ароматами выпечки с корицей и кофе. Я открываю глаза, и надо мной парит мой воздушный балдахин из прозрачной органзы с вышитыми на нём пепельными розами. Я потягиваюсь всем телом и готова с радостью встретить очередной чудесный день моей жизни. Но тут рядом тренькает телефон, и я читаю сообщение от Ланского: «Алекс, добрый день, жду подтверждения перевода от вас через пять дней», и я вспоминаю, как я здесь очутилась.

Звук, который я приняла за шум нашей домработницы и водителя внизу – всего лишь наш степной ветер, который остервенело хлопает незапертой калиткой на заднем дворе. Я выглядываю в окно, и не вижу за набежавшими на небо чёрными тучами солнца. Такой пышный и нарядный вчера сад опустел, и теперь в нём сиротливо стоят остовы неразобранных ещё столов и сцены. Я чувствую привкус горечи во рту и вспоминаю о своём решении, которое я приняла накануне.

Я набираю ответ доктору: «Всё абсолютно в силе. Деньги будут, готовьте Даню к операции», и спускаюсь по лестнице вниз, и убеждаюсь, что все уже, по всей видимости, давно разъехались, и дом пуст и заброшен. Тем лучше для меня и для дома!

Порывшись в своих старых вещах, оставшихся нетронутыми в моей дальней комнате за замками, я надеваю свои удобные джинсы, ставшие мне лишь намного короче, свой тёплый растянутый свитер, который мне в своё время связала бабушка Софья, и откапываю в куче своих изношенных пуант потёртые кроссовки. Оставляю с чувством грусти и потери на кровати белое старинное платье, забираю свою сумочку, и, полная решимости, выхожу на улицу.

Я иду в наш старый гараж, где раньше мы ставили наши машины, и очень надеюсь, что Романов-старший не успел из него сделать какую-нибудь сауну, конюшню или бассейн. Отлично, всё на месте, – выдыхаю я, переступив порог большого ангара. Сейчас здесь нет никаких автомобилей, но я пришла сюда не за этим. Я направляюсь в маленькое подсобное помещение, где наш водитель всегда хранил инструменты. И канистры. У него всегда были запасные канистры с бензином. Это я помню точно: иногда мы заходили к нему и отливали себе немного, когда собирались с Даней устроить огромный индейский костёр на берегу.

Вот и сейчас они стоят здесь же, в углу, забытые и никому не нужные, но приподняв их, я с облечением понимаю, что они полные. Две канистры, чтобы сжечь дотла то, что никогда не принадлежало им. Сжечь дотла своё прошлое.

Я иду через двор под хмурым небом, которое словно злится вместе со мной на этот мир. Холодный пронизывающий ветер пытается сорвать с меня вместе со свитером и мою кожу, пробирая меня до самых костей. Но две увесистые канистры придают мне сил и уверенности, и словно прижимают к моей земле, дают мне дополнительную опору. Я всё тем же путём прохожу через чёрный вход в дом, и порывшись на полке, достаю зажигалку. Я с отчаянной решительностью переступаю порог гостиной, ещё хранящей запахи секса, сигар и пролитого на ковры коньяка. Я с брезгливостью перешагиваю через использованные презервативы, словно снятые змеиные шкурки, разбросанные здесь и там, поддеваю носком чей-то забытый в сладострастном угаре лифчик и наступаю подошвой на чьи-то вывернутые наизнанку кружевные трусики.

Я поливаю бензином сначала ковёр, уже и так весь в пятнах от вина и спермы, потом шёлковую обивку кресел и диванов, и очень экономно, чтобы мне хватило на остальные комнаты, обрызгиваю дорогие итальянские портьеры.

Уже с полегчавшей канистрой я взбегаю на второй этаж, и, ворвавшись в ало-кровавую комнату Романова-старшего, в ярости и исступлении поливаю его королевское ложе из мгновенно пустеющей канистры. Я со злостью распахиваю дверцы его гардеробной и вырываю из неё, словно внутренности у дракона, все эти плётки, дилдо и страпоны, и разбрасываю их по комнате, и слёзы облегчения и ярости текут из моих глаз.

Оставив ещё немного бензина на лестницу, я, уже не экономя, поливаю отполированные ступеньки и спускаюсь снова вниз. Я стою, как Немезида, посреди главной комнаты разорённого дома, где раньше билось живое сердце, и только призраки ушедших людей хлопают где-то дверями на верхних этажах, и ветер с остервенением рвёт ткань летних навесов на улице.

Я с чувством внутренней гадливости беру двумя пальцами чьи-то трусики и поджигаю их, и они весело и задорно начинают гореть. Я бросаю их на шёлковый ковёр, выхожу на кухню, и, включив на полную мощность все четыре газовые горелки, захлопываю за собой дверь.

Свобода подхватывает меня на свои крылья, пока я лёгкой походкой иду через наш парк к задним воротам, чтобы незаметно выйти на волю. Я подхожу к калитке, скрытой в густых зарослях ежевики, и что-то не даёт мне спокойно открыть её и выйти наконец-то отсюда. Что-то, чего быть здесь не должно. Я останавливаюсь как вкопанная, пытаясь разобраться с этим, хотя моё сердце уже покрылось тонкой сеткой хрустальных трещинок. Порш Майкла. Какого хрена он здесь?!