Юсуповы, или Роковая дама империи - Елена Арсеньева

– Григорий Ефимович, – начал я вкрадчиво, – правда ли, что Бадмаев готовит особые настои для государя и царевича?

– Конечно, правда! – кивнул Распутин. – Сашка самолично следит, чтобы они в свой срок все пили. И Аннушка следит. Главное, чтобы Боткин не прознал про эти напиточки. Я сразу сказал: смотрите, берегитесь докторов – коли проведают про наше лечение, больным враз хуже станет.

– А какие вы с Бадмаевым им травки даете?

– Да разные, разные! – махнул рукой Распутин. – Нешто ты знаток? Трав-то не перечесть, к ним лишь с умом нужно подойти. Государю даем благодатный чай. Сердце его сразу утихомиривается, сам он добреет да веселеет. Таким он и должен быть, таким рожден. Он же не царь-государь, а дитя, божье дитя. И ему, и всем хорошо будет, когда по-нашему выйдет.

– Как это – по-вашему выйдет? – спросил я невинным голосом, но Распутин, видимо, спохватился, что наговорил лишнего.

– Ну, чего уши развесил, – проворчал он. – Не скажу больше ничего. Время придет – сам узнаешь, да все узнают.

Да, он был слишком откровенен… Спьяну, конечно. По пословице: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Но жаль было упустить возможность узнать все о его кознях. Я предложил выпить еще. Крепчайшую мадеру он хлебал, как воду; я осторожно пригубливал, стараясь, чтобы он не видел, что я не пью. Бутылка кончилась. Нетвердо ступая, Распутин принес из буфета еще одну. Я немедленно наполнил его стакан и снова подступил с осторожными расспросами:

– А вот вы, Григорий Ефимович, недавно обмолвились, что хотели бы от меня помощи. Я готов вам помогать, только хотелось бы знать, в каких делах. Что за перемены вы пророчите? Когда они грядут? Вы наверняка знаете, что они случатся, или просто надеетесь на них?

Он поглядел хитро, потом прищурился и помолчал, как бы размышляя, говорить мне все или не стоит. Наконец решился и высказался:

– Наверняка про все один Господь Бог знает, а я лишь пособляю ему. Ты сам посуди: ну разве не довольно кровь лить? Разве не пора остановить войну, бойню эту страшную? Немцы – они тоже люди! И нам как братья. Не зря ж государи себе жен с тех земель всегда брали. А теперь вдруг начали друг друга насмерть бить… Теперь они нам враги… А Господь чему учит? Возлюби врага яко брата… Так и возлюбим же их! Покончим же с войной! Замиримся! Какая важность, кто победит, они или мы? Лишь бы в мире жить. А наши-то, царь с царицею – нет и нет! Кто-то им в уши дурное поет. Ну да ничего – придется нас послушаться. Пока рано, пока у нас не все готово. А потом грянет… И сразу Алексея – на трон, и объявим Александру Федоровну регентшей! А сам пускай на покой отправляется, да вот хоть в Ливадию. Там хорошо. Он устал, он отдохнет среди цветочков, на пригорочках чистых, где к Боженьке ближе. Да и покаяться ему есть в чем. Нагрешил… Волею-неволею, а нагрешил! Что-то замолится, но война эта ему ввек не простится. А царица у нас – большая умница, ну чем тебе не Катерина Великая? Уж и теперь не он, а она всем правит. А постепенно еще больше поумнеет, когда вышвырнет из Думы всех этих болтунов. Она только этого и ждет. Туда им и дорога! Ишь, затеяли – лишить Россию царя, помазанника Божьего. Сами власти захотели, дурачье. Куда им?! Всех выкинем! Давно уж пора! А хуже всего тем придется, кто против меня злоумышляет!

Я видел, что он окончательно утратил осторожность. Пьянел редко, но сильно. Теперь его было уже не остановить, теперь его не надо было и расспрашивать – он сам с наслаждением открывал мне душу.

– Я как зверь затравленный, – говорил плаксиво. – Все эти господа – и министры, и думские сидельцы – смерти моей алчут. Встал я им поперек пути-дороги. А вот народу по нраву, что мужик в сапогах да кафтане государей поучает. Да ведь на то воля Божья, вся сила моя им дана, и то, что в сердцах самое потаенное читаю, и то, что на путь истинный направить могу. Ты, милый друг, головаст, сметлив, храбер. Поможешь мне – деньги на тебя посыплются. Может, тебе и не надо, а другим надо. Бедным раздашь! Тебя благословят. Царя не благословляют, а тебя благословят.

Вдруг от двери донесся громкий звонок.

Распутин вскочил. Похоже, он ждал чьего-то прихода, но заговорился и совершенно позабыл об этом. Бросил на меня вороватый взгляд. Кажется, перепугался, что нас увидят вместе.

Он поспешно провел меня в свой кабинет, но сам тотчас вышел вон. Я слышал его неровные, заплетающиеся шаги: вот что-то уронил, вот ударился о стену, не удержав равновесия, вот вышел в переднюю. Выругался так, что я даже головой покачал: ноги-то у него заплетались, но язык – вовсе нет!

Вскоре до меня долетели голоса из столовой. Я насторожился, но зря, ничего толком не было слышно. Приоткрыл дверь и осторожно вышел в коридорчик, отделяющий кабинет от столовой. Дверь была закрыта неплотно; я, конечно, подкрался и припал к щели. Тотчас увидел Распутина, а рядом с ним топтались какие-то странные личности. Четверо – явно евреи, ну, около него вечно толклись эти типы из окружения его секретаря Самановича. Трое – белобрысые, высокие, какие-то все на одно лицо. Вся компания переговаривалась, причем гости вдруг начинали подозрительно осматриваться и как бы даже принюхиваться, словно создавали заговор и страшно боялись, что кто-то их заметит или подслушает.

Заговор… Шпионы… Бог ты мой, да не шпионы ли это? Белобрысые рожи страшно похожи на немцев. Немецкие шпионы у «старца»!

Мерзко мне стало. Больше всего на свете хотелось вырваться отсюда. Но как? Другой двери не было. Меня бы сразу заметили. Рискованно!

Я вернулся в кабинет и сел как ни в чем не бывало. Еле дождался хозяина. Прошла, как мне показалось, вечность. Наконец Распутин вернулся. Он был довольнехонек. Видимо, обо всем договорился с гостями!

Он был весел и доволен собой. Чувствуя, что не в силах преодолеть отвращение к нему, я поспешно простился и выбежал вон.

Я все больше убеждался в том, что в этом «старце», подчинившем своему почти колдовскому влиянию семью государя, основная причина всех бед несчастной России.

Так неужели надо его щадить?! Его проклинает вся страна, каждый человек, родился он в деревне или в городе, в семье бедняка или богача.

Вопрос – делать или не делать – передо мной не стоял. Я думал лишь о том, как это сделать, кто это сделает. У меня были люди, готовые на это… Сначала хотели прикончить этого мерзавца у него дома, потом поразмыслили. Открытое уничтожение этой твари теперь, когда все так накалено в стране, когда люди на пределе терпения, может быть воспринято как демарш против престола, против царской фамилии. Нужно прикончить его так, что бы все осталось шито-крыто, ничто не вышло наружу. Он просто должен исчезнуть».

Что я могу добавить к словам Феликса? Само пребывание мужика с широко известной скандальной репутацией в императорской семье давало простор сплетням, а зачастую и злобной клевете. Болтали о любовной связи Распутина с Александрой Федоровной и ее дочерьми, и эти сплетни были охотно подхвачены «обличительной» литературой послереволюционного времени.

По рукам ходили сальные стишки. Вот только один из них – далеко не самый мерзкий: