Запретная для Севера - Ария Гесс

Страх липкими щупальцами окутывает тело. Его рука на моем горле кажется хуже, чем сама смерть.

Я мечтала о нём, я представляла его руки на себе, я… любила его.

Он отпускает меня, и я валюсь на пол, глубоко вдыхая желанный воздух и кашляя от чувства сжатия в горле.

Прислонившись к проходной плитке пола, вижу лишь тяжелые шаги Северина, направленные к выходу. За ним следует и охрана.

Зал пустеет. Некоторые гости расходятся.

Я собираю все оставшиеся силы и встаю.

Липкие капли крови стекают по моим рукам, и я судорожно пытаюсь от них оттереться.

Не выходит.

Они словно въедаются под кожу, а в голове воспроизводится картинка того, что сейчас произошло.

Перевожу взгляд на своего отца и понимаю, что теперь все будет иначе.

— Заберите ее и отвезите к мужу! — отдает не приказ… подписывает мне смертный приговор.

— Нет, отец! Пожалуйста, только не он! — говорю, заливаясь слезами, пока вырываюсь из железной хватки его охранников.

Смешная. Разве я могу тягаться с горой, будучи маленькой мошкой. Серой, бледной, не имеющей ни на что прав.

Меня в два счета скручивают и довольно грубо запихивают в авто. Машина трогается, и меня простреливает осознанием происходящего.

Сердце колотится как бешеное. Ладони потеют от пугающей неизвестности, смешиваясь с кровью и раздражая рецепторы. Хочется снова заплакать, но я не доставлю ему такого удовольствия. Больше он не увидит слез.

Страх железными оковами стискивает горло и давит, перекрывая доступ кислорода.

Открываю рот, чтобы вдохнуть, но нарастающая паника не позволяет.

Когда автомобиль останавливается, а потом проезжает через огромные массивные ворота, я забываю, что дышать вообще нужно.

Мне страшно его увидеть. Мне дико находиться с ним рядом.

Двери открываются, и меня вытягивают наружу. Ледяной воздух приятно холодит кожу, остужая моё разгоряченное тело.

Я делаю маленькие прерывистые шаги по мраморной плитке, которой облицована территория при входе.

— Босс сказал провести ее на второй этаж в спальню, — слышу краем уха и машинально кидаюсь назад, но ловкие массивные руки перехватывают меня за талию и тянут к лестнице.

— Пусти! Урод! — бью охранника по спине, но это равносильно легкому дуновению ветерка около столетнего дуба. Нанести весомый урон просто невозможно. Лишь себя калечу: ладони горят, а ноги ломит от необдуманных ударов.

Открыв дверь в нужную комнату, охранник ставит меня на паркет, а сам выходит.

Кидаюсь к двери, но она предсказуемо заперта.

— Проклятье! — дергаю платье, подпрыгнув от истерики на месте. Откуда только силы берутся вообще. Словно организм действует на износ.

Руками сжимаю голову, чтобы унять ноющую боль, но она не проходит. В голове рой болезненных воспоминаний сегодняшнего дня и страх перед встречей с… мужем.

— Господи! — складываю ладони на груди в молитвенном жесте. — Помоги мне, умоляю тебя!

Не успеваю закончить. Вздрагиваю и моментально отскакиваю с середины комнаты к углу, когда дверь отворяется, запуская с собой морозный воздух.

Он делает шаг, и я снова забываю, как дышать. В глазах темнеет от страха, и я до боли сжимаю пальцы, вонзаясь ногтями в кожу.

Его аура пугает до чертиков. Он настолько огромен, что я боюсь даже взглянуть в его сторону. Мне хочется сжаться комочком, закрыть глаза, голову и уши, чтобы только не привлекать его внимания.

— Почему ты все ещё в этом тряпье? — вроде бы спокойно, но со сталью в голосе, что заставляет содрогнуться, произносит он.

Сильнее сжимаю кулаки и рискую взглянуть в его глаза. Пугаюсь их глубокого голубого цвета. Не как у меня. Мой похож на цвет летнего неба, а его… на океан во время шторма. Взгляд строгий, жестокий.

Его белые волосы спадают на лицо, словно он намочил их, но даже этот факт не делает его менее суровым. Сгусток отрицательной и пугающей энергии, который норовит вот-вот меня разорвать. А я, не видя другого выхода, собственноручно приближаю это событие.

— Можно, — выходит не так уверенно, как хотелось бы. И голос дрожащий предательски подводит, — я домой поеду? Пожалуйста.

Он вскидывает удивленно бровь. И, откинув пиджак на кресло, направляется ко мне.

— С чего я должен тебя отпускать? Ты. Теперь. Моя. — зло чеканит он каждое слово, а у меня озноб по всему телу прокатывается.

Отхожу назад, мнимо полагая, что смогу от него сбежать.

— Нет!

— То, что ты сделала, не прощают.

— Я должна была… — голос дрожит, а руки стискивают подол испачканного в крови свадебного платья.

— Раздевайся, — громыхает надо мной, заставляя вздрогнуть.

Его взгляд меняется, заставляя повиноваться и машинально потянуться к веревке на своем корсете.

Таким, как он, не отказывают. Таким, как он, не перечат. Таких, как он, не злят.

А я разозлила.

50

— Что ты будешь делать со мной? — мой голос дрожит, хотя я пытаюсь держаться.

Руки все ещё в крови. Развязывая завязки на платье, я пачкаюсь красными отметинами ещё больше.

Северин стоит и лишь гневно смотрит на меня.

— Продолжай, — игнорирует вопрос, прожигая взглядом.

Все завязки развязаны. Я удерживаю лиф платья, чтобы оно не упало.

— Опусти, — он делает шаг вперёд, становясь чуть ли не вплотную. Закрывая собой все пространство, он давит. Морально.

И я опускаю. Шелест фатина у моих ног олицетворяет моё поражение. В этот момент правда хочется расплакаться.

Радует лишь одно — ублюдок, сотворивший это с моей сестрой — мертв. Да ещё и как… на глазах у всех глав кланов предстал с размозженной головой.

Удовольствие от этого события протекает по венам, придавая уверенности.

Я больше не дрожу. Так, лишь капельку, и то от холода.

Северин стоит передо мной одетый, тогда как я лишь в одном нижнем белье. Белом, кружевном, почти прозрачном.

— Дальше, — давит тоном, но я лишь вздергиваю вверх голову.

— Не хочу, — отвечаю нагло и, если честно, очень боюсь его реакции.

А она следует незамедлительно: дернув меня на себя, он одним рывком сдирает с меня бюстгальтер, а потом так же рвет трусы.

Стоять перед ним обнаженной, когда он полностью одет — еще один способ манипуляций и доведения противника до неудобного положения.

Я ужасно себя чувствую. Просто отвратительно.

— Ты… — он хмурится, а потом отходит к креслу. Сев в него, сканирует меня взглядом. — Ты дура, — заключает он. — Я дал тебе возможность сбежать и жить нормальной жизнью, а что сделала ты? — выдает презрительно.

То, что он говорит, не укладывается