Сердце в оковах - Кэтрин Болфинч

Конечно, я ее поцеловал. И вечность бы целовал каждый миллиметр кожи. Марго… или Амели. Черт возьми, я был готов придумать третье имя, назвать ее по-своему, лишь бы не перебирать в голове варианты.

Она ответила, скользнув теплыми ладонями на мою шею. Я очертил тонкую талию, дотронулся до спины, скрытой под мягкой тканью, опустил руки на ягодицы, и она прильнула ближе, разрывая последние границы между нами.

Я едва не задохнулся от чувств, но только шагнул назад и рухнул спиной на кровать, утягивая девушку за собой.

Марго ойкнула и улыбнулась, оторвавшись от моих губ, заглянула в глаза.

– Мое опасное и темное солнце, – прошептала она, проведя пальцами по моей щеке. – Греет, но не обжигает. Сводит с ума, но не доводит до безумия… я так ждала тебя, – ее признание ударило под дых, подействовало, как разряд дефибриллятора.

– У меня нет оправданий.

– Я не просила оправдываться.

– Спасибо, что дождалась меня. – Я поймал ее ладонь, поцеловал тонкие пальцы, потому что не знал, что еще мог сказать. Спасибо, что не пыталась еще раз покончить с собой. Спасибо, что выстояла, как гребаный каменный дом, когда на него подул волк. Спасибо, что ты сильная.

– Ты стоил того, чтобы тебя ждать, Адам, – отозвалась Амели, а меня будто вознесли до небес. Появилось ощущение, что все будет хорошо, что мир у наших ног.

Я сократил ничтожные крохи расстояния, что нас разделяли, и она приняла меня, раскрыв губы и скользнув языком к моему. Я чувствовал себя школьником, у которого вставал член от одного только девичьего прикосновения. Вот и сейчас он красноречиво натягивал брюки. И, черт возьми, я был готов смутиться, как и тогда, в наш самый первый раз, но она коснулась моего бедра, провела вверх и остановилась на выпуклости, заставив задержать дыхание.

Я прочертил дорожку от шеи к ключицам, нырнул в вырез халата, оголил плечо и, оторвавшись от манящих губ, поцеловал нежную кожу, на которой тлел синяк.

Амели выдохнула и откинула голову назад, позволяя развязать пояс, стянуть ткань, поцеловать ложбинку между грудью и легко касаться – так, чтобы не сделать больно. А она расстегивала пуговицы на моей рубашке и нетерпеливо ерзала рядом, прижимаясь ближе, будто я мог укрыть от прохлады.

Мы заново изучали друг друга. Спустя столько лет ощущения казались острее, ярче, они доставляли удовольствие даже в простых касаниях. Что, если это правда и любовь заключается в прикосновениях? Что, если любить – это доверять кому-то свое тело? Что, если любить – это придвигаться ближе и опускать ладони на обнаженную кожу без страха обжечься?

Я не знал, что такое любовь, но все внутри меня горело от желания. Желания, чтобы нежные руки находили меня, а мои пальцы очерчивали плавные изгибы.

Амели избавила меня от рубашки, расстегнула пуговицу на брюках, продолжая целовать. Была бы моя воля, я бы забрался к ней под кожу, разлился бы в крови спокойствием, штилем после затяжного шторма и солнцем после долгого урагана, только бы она продолжала так доверчиво заглядывать в глаза.

Я перевернулся, нависнув над девушкой сверху, она с готовностью развела ноги в стороны. Но когда я коснулся нежной кожи, Амели напряглась, будто ожидая, что за этим последует боль, зажмурилась и отвернулась.

Сердце сжалось от того, насколько беззащитной и напуганной она выглядела в этот момент.

Я идиот. Я просто идиот.

Я отдернул руку, подцепил ее подбородок и повернул лицо к себе.

– Посмотри на меня, – попросил я, разглядывая морщинку между бровей. Амели сразу же распахнула глаза и уставилась на меня так, будто собиралась заплакать. Я еще раз убедился в том, что я идиот. – Помнишь, что я сказал тебе в наш самый первый раз? – Мой нос легко коснулся ее – такого холодного, затем я легко поцеловал ее. Хотелось подарить ей хотя бы эту маленькую, едва заметную нежность, поделиться своим спокойствием, укутать в него, как в теплый осенний шарф.

– Что ты не сделаешь мне больно.

– Верно, а еще то, что мы можем все прекратить, потому что нам обоим должно быть хорошо. – Я осторожно убрал шоколадные волосы с шеи, оставил легкий поцелуй на плече и улыбнулся, подтверждая свои слова. – Или… – По бронзовой коже побежали мурашки, вторя каждому моему касанию.

– Или? – Марго приподнялась на локтях, следя за движениями.

– Можем сделать так, чтобы ты мне доверилась, – вкрадчиво прошептал я. Девушка задержала дыхание, закусила губу, будто пыталась рискнуть, найти в себе смелость снова вручить мне свое сердце. – Ты хочешь мне доверять? – Я прикусил кожу на шее, Марго выгнулась, откинув голову и простонав тихое «да», которое подействовало, как спуск предохранителя перед выстрелом. – Моя храбрая девочка.

Она шумно выдохнула, когда я отстранился и встал с кровати.

– В этом и заключался твой урок доверия? В том, что ты просто уходишь? – нахмурилась она. Я не сдержал смешок и открыл дорожную сумку, на дне которой лежал один-единственный бордовый галстук, который сразу же оказался в моих руках.

Я повернулся к Марго, сидящей на кровати в упавшем с плеч халате и с растрепанными волосами. Картина до боли напоминала наш первый неуклюжий раз. Только сейчас прекраснее в миллион раз. Глаза Марго расширились, когда она увидела то, что я держал в руках. На моих губах расцвела ухмылка.

– Повернись, – самый настоящий приказ без права на споры и возражения. Марго тяжело сглотнула, но выполнила. Я завязал галстук на ее глазах, откинул волосы на одну сторону, провел по плечам кончиками пальцев, вызывая мурашки. Она замерла, кажется, даже задержала дыхание, пытаясь угадать мое следующее действие.

Я обошел кровать, повторяя все те же самые касания, только теперь – к шее, ключицам, груди, сжимая маленькие бусинки сосков, очерчивая линию талии и касаясь бедер. Невесомо. Так, если бы держал перо.

Марго тяжело задышала, кусая губы. В брюках стало тесно, хотелось от них избавиться, лишь бы уменьшить напряжение, но я проигнорировал это желание.

– Ложись, – скомандовал я, заметив, что голос стал тяжелым. Марго снова послушалась, опустившись спиной на подушки.

Черт.

Прекраснее картины в жизни не видел. Могу смотреть, трогать – нет.

Я остановился напротив. Она согнула ноги в коленях. Мне будто перекрыли кислород и ударили по голове, и она закружилась, в горле пересохло от желания, но я снова сдержался, опустив руку на ширинку.

Невыносимо.