Паранойя. Почему я - Полина Раевская

Сказав все это, она встает с банкетки и подходит к окну. Я смотрю на ее подрагивающие плечи и тоже не могу сдержать слез, не в силах выдавить ни слова.

Да и что тут скажешь?

Слишком горько и невыносимо стыдно, ибо я теперь тоже причастна к этой боли. Но если бы могла. Если бы я только могла, я бы забрала эту боль себе. Я бы оградила мою Ольку от всего плохого в этом мире, а главное – от такой подруги, как я. Но я не могу, у меня не хватает сил бороться со своими чувствами к Долгову или хотя бы признаться в них. И это бессилье рвет на куски.

– Прости меня, пожалуйста!  – обняв Ольку со спины, шепчу, уткнувшись носом в ее рыжие кудри, зная, что, когда она все узнает, попросить прощение я уже не смогу.

– Почему ты ничего не рассказала? Почему позволила этой твари врать мне в лицо? – всхлипнув, упрекает она меня, но не отталкивает, напротив – сжимает мои руки, откинув голову мне на плечо.  Это придает сил и я, поцеловав ее в висок, сбивчиво рассказываю все с самого начала: как узнала правду; как мучилась, не зная, как поступить. Почему в итоге приняла решение ничего не рассказывать. Поделилась, какой придумала план, чтобы оградить ее от Шумилиной и посетовала, что из-за сложных отношений с Ильей пришлось с этим повременить.

Олька только хмыкала и качала головой. А когда я закончила, вздохнула тяжело и серьезно предупредила, переворачивая все у меня внутри:

– Больше не скрывай от меня ничего, иначе я не смогу тебе доверять. Не надо лжи во благо и всякой такой замаскированной туфты. Все и так кругом врут, если еще и в дружбе нет правды, то зачем тогда она нужна?

– Прости, – сглотнув колючий ком, признаю ее правоту, ненавидя себя в это мгновение особенно остро. Оля пожимает мою руку в знак того, что у нас все в порядке и с шумом втягивает воздух. Несколько минут мы стоим и просто смотрим в окно, думая каждая о своем, пока Олька вновь не начинает плакать.

– Коть, может, все-таки поговоришь с Ванькой? Он ведь тебя любит. Просто, как и я не хотел, чтобы ты разочаровалась. Да и боялся, что ты не поймёшь, что…

– Не надо, Насть, – мягко прерывает она, стирая слезы. – Я пока не в состоянии об этом спокойно думать. Противно. До сих пор поверить не могу, что столько лет считала лучшей подругой эту крысу. У меня вообще в голове не укладывается, как такой можно быть: улыбаться, шутить, находиться двадцать четыре на семь со мной и при этом тихо ненавидеть! Это же п*здец какой – то, Насть! Что блин, с ней не так? Что это вообще за человек такой?

Оля продолжает негодовать, а у меня от каждого ее слова сердце останавливается, ибо все эти вопросы точно так же однажды она будет задавать мне. И, наверное, можно что-то попытаться объяснить и даже очень убедительно. Однако, как где-то было написано, даже самая изощренная философия не способна оправдать человека, истерзавшего сердце, которое его любило.

–О, явился! – отрывает меня Олька от моих невеселых размышлений. Мне даже не надо смотреть в окно, чтобы понять, кого она имеет в виду. Диафрагму тут же скручивает от волнения и страха.

Только вот встречи с Долговым на глазах его семьи не хватало для полного комплекта!

– Ты смотри, светится-то как, – продолжает Олька зубоскалить, наблюдая за отцом с нескрываемой злостью.

– Оль, я, наверное, домой поеду, а то уже темно, мама будет ругаться, – чувствуя, что приближается буря, спешу дать дёру.

Стать свидетелем скандала мне совсем не улыбалось. А то, что он непременно будет – к гадалке не ходи. Достаточно взглянуть на боевой, решительный вид Ольки.

– Пойдем, провожу тебя, заодно встречу папулю после долгих, жарких скитаний. Подпорчу малину, а то он прямо помолодел, –  подтверждает она мои опасения и делает несколько глотков бурбона, судя по всему, для храбрости.

– Только, пожалуйста, Оль, давай, я сначала уйду, – прошу, подхватывая сумочку. Но Прохода, будто не слыша меня, выходит из комнаты прямо с бутылкой и, пошатываясь, спешит на первый этаж. А я даже представить не могу, что сейчас будет. Сережа точно озвереет, увидев эту чертову бутылку.

– Оль, не сходи с ума, – догнав ее в пролёте между первым и вторым этажом, хватаю за руку и пытаюсь забрать потенциальное «яблоко раздора».

– Вознесенская, не лезь не в свое дело, – уворачивается Олька.

– Я тебе щас дам «не свое дело»! – разворачиваю её к себе.

У нас завязывается борьба. Ольку, видимо, окончательно развозит, поэтому справится с ней не составляет особого труда. Однако она все равно успевает сделать несколько вороватых глотков прежде, чем я выхватываю у неё треклятую бутылку Джим Бима, разлив добрую его часть на кремовый ковролин.

– Супер, мама меня грохнет, – заливается Прохода пьяным хохотом, плавно перетекающим в какую-то истерику.  Это выглядит дико, и мои нервы натягиваются так, что меня пробивает озноб, особенно, когда слышу суету в холле и весёлый голос Долгова, подшучивающего над экономкой.

– Котюнь, пойдём, я отведу тебя в комнату. Потом поговоришь с папой, – предлагаю ласково и беру Ольку за руку, но она раздраженно отмахивается от меня.

– Вот ещё! Он потом выкрутится, задобрит. Нет, надо сейчас! – бормочет она, будто самой себе и решительно устремляется на первый этаж, откуда доносятся радостные крики Дениски.

Это какой-то кошмар наяву!

Едва сдерживаю страдальческий стон и иду следом, не зная, то ли сбежать, пока ничего не началось, то ли попытаться как-то сгладить углы.

Вот только как?

Вопрос уходит куда – то на задворки сознания, стоит только ступить на лестничной пролёт, ведущий в холл. Открывшаяся картина заставляет замереть на верхних ступенях.

Серёжа, присев на корточки перед сыном, что-то заговорчески шепчет ему, на что Дениска с энтузиазмом кивает, а после бросается отцу на шею. Серёжа смеётся и трепет сына по волосам.

– Все-таки жалко, что на лыжах не покатались, – отстранившись, вздыхает Дениска.

– Покатаемся ещё, сына, дела разгребу и съездим на пару деньков, – обещает Серёжа. У Ольки вырывается смешок.

– Как мило, прямо отец года! – язвит она, заставляя Долгова и стоящую у подножия лестницы Ларису повернуться в нашу сторону.

Серёжа сразу же замечает меня и меняется в лице. Словно в замедленной съёмке встаёт в полный рост и настороженно вскидывает бровь, зная, что без веской причины я бы ни за что не переступила порог его дома.

Умоляюще складываю руки и едва заметно киваю в Олькину сторону, надеясь, что Долгов правильно оценит мой сигнал и не станет пороть горячку. Но судя по побледневшему от гнева лицу, напрасные чаяния. И следующая фраза это только подтверждает.

– Не понял. Это что за предъявы? – прищурившись, вглядывается он в Ольку холодным, цепким взглядом.

– Да ну ты что, какие предъявы?! – наигранно возмущается она. – Наоборот, хвалю тебя. Везде успеваешь. И направо, и налево. Браво!