Прошлые жизни Евы - Инесса Мизер

— А что ты хочешь услышать, Павел? Что я скажу: «прощаю, всё в порядке»? — она горько усмехнулась, и эта усмешка обожгла её саму. — Ты оставил меня одну, в чужом городе!

Она осеклась, потому что вспомнила запах сырости в подвале, как дрожали руки. Ева обхватила себя руками, словно пытаясь удержать внутри ту девочку, которая тогда плакала беззвучно, чтобы никто не услышал.

Павел словно сдулся. Плечи его опустились, и он провёл ладонью по лицу, стирая капли пота.

— Я не мог их ослушаться! Ты не понимаешь. Я думал, что контролирую ситуацию. Я думал, что успею. Они вынудили меня, напомнили про контракт, про прошлые жизни. Прости. Прости меня, Ева. Я не хотел, чтобы ты вообще узнала, что я способен на такое. Я хотел защитить тебя, заперев в подвале, они требовали убить тебя и ребенка. Но я не смог, я не убийца! Они сказали, что если я нарушу контракт, то они придут за моей душой и заберут её в чистилище.

В его голосе было столько изломанной, неприкрытой боли, что Ева на секунду растерялась. Ей захотелось подойти, положить руку ему на плечо, сказать, что всё хорошо. Но «всё хорошо» было неправдой. И подвал был не просто воспоминанием — он теперь был между ними, как бетонная стена.

— Я хочу просто понять: когда ты принимал это решение, ты вообще подумал обо мне? О том, что я чувствую? Или ты думал только о том, как спасти себя?

Он опустил голову, и в этой позе было столько беспомощности, что Еве снова захотелось его пожалеть. Но она вспомнила, как в темноте подвала считала вдохи, чтобы не сойти с ума, и сжала пальцы в кулаки. Жалость сейчас была бы предательством по отношению к той девочке, которая там дрожала. И в этот момент тишину разорвал резкий, требовательный стук в дверь. Они оба замерли. Стук был не такой, как обычно. Не дружеский, не растерянный. Он был размеренным, тяжёлым, будто кто-то отсчитывал секунды.

Павел вскинул голову, и его лицо снова стало жёстким, собранным.

— Это они, — прошептал он, и в его глазах мелькнул тот самый животный ужас о котором он рассказал.

Ева почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб. Она посмотрела на дверь, потом на Павла. Но Павел уже не слушал. Он схватил её за руку, его пальцы были ледяными и влажными.

— Иди в ванную. Там окно. Если я скажу бежать — беги. Не оглядывайся. Стук повторился. Настойчивый. Беспощадный.

— Павел, — Голос из-за двери был мягким, почти ласковым, от этого становилось ещё страшнее. — Мы знаем, что ты там. И знаем, что Ева с тобой. Не заставляй нас ломать дверь. Ты же помнишь, что бывает, когда мы злимся. Павел побледнел так, что на его лице проступили все вены. Он отпустил руку Евы и сделал шаг к двери, будто собирался её открыть.

— Нет, — Ева схватила его за рукав. — Не открывай. Кто бы они ни были, мы не должны им подчиняться.

Он обернулся, и в его взгляде была такая мука, что у Евы сжалось сердце.

— Ты не понимаешь. Они не оставят нас в покое. Они будут преследовать нас до конца жизни. Я пытался бороться, правда. Но они сильнее.

И тут Ева вдруг поняла одну вещь. Да, он был напуган. Да, на него давили. Но решение запереть её в подвале принял он сам. И сейчас он снова был готов сдаться, позволить страху диктовать свои условия. Она выпрямилась и отпустила его рукав.

— Тогда они уже победили, — сказала она тихо. — Если ты сейчас откроешь эту дверь, то просто обменяешь мою свободу на свою отсрочку.

За дверью послышался тихий, издевательский, зловещий смех.

— Какая умная девочка, Ева, — голос стал ближе, будто говоривший прижался к самой щели. — Она всё поняла. А ты, Павел?

Павел закрыл глаза, и по его щеке скатилась капля пота или, может быть, слёзы. Он стоял между дверью и Евой, словно разрываясь на части.

Павел посмотрел на Еву так, словно видел её впервые. В его взгляде читалась не только боль, но и какое-то отчаянное восхищение.

— Ты всегда была сильнее меня, — прошептал он.

Стук в дверь стал громче, настойчивее. Павел медленно начал поворачивать ручку двери...

Ева застыла с округлившимися от ужаса глазами — она уже не знала, хватит ли у неё сил держать оборону, когда за спиной вдруг раздался громкий, отчётливый звук: что-то тяжёлое с глухим стуком врезалось в чью-то голову. Павел дёрнулся, его глаза на секунду расширились, и он медленно осел на пол, неловко привалившись плечом к стене. На пороге кухни, в клубах пара, стояла Эсма. С мокрых волос капала вода, банное полотенце едва держалось на бёдрах, а в руке она сжимала деревянную скалку — ту самую, которая недавно выступала в роли микрофона, на одиночном концерте. Эсма тяжело дышала, будто только что пробежала марафон, и смотрела на Павла с таким выражением, будто пыталась решить, достаточно ли одного удара или нужен ещё.

— Я… я услышала голос, — выдохнула она, переводя взгляд с Павла на Еву. — Ну, то есть сначала я вообще думала, что ты с кем-то по телефону споришь, а потом поняла... — Ева моргнула, всё ещё не до конца веря в то, что произошло. Павел сидел на полу, полуприкрыв глаза; на виске у него быстро наливался багровый след. Он был без сознания, но дышал — грудь мерно вздымалась.

И тут снова раздался стук в дверь. Тот самый — размеренный, тяжёлый. От него по позвоночнику опять пробежал ледяной озноб, но теперь к страху примешалось и что-то другое: злость.

— Ева, — голос из-за двери звучал так же мягко, почти ласково, и от этого хотелось заткнуть уши. — Мы чувствуем, что баланс нарушен. Открой, нам нужно поговорить.

Эсма вздрогнула и подняла глаза на подругу. В