Мой пылкий рыцарь - Ханна Хауэлл

Обернувшись, Эйнсли прикоснулась губами к его рту.

— А я надеюсь, что ты наконец перестанешь возлагать всю вину за происшедшее только на свои плечи, пусть даже такие широкие и сильные. Казалось бы, давно пора понять, что я не какая-нибудь изнеженная барышня, которая слово вымолвить боится! Если бы я была против, то могла бы сказать решительное «нет», и ты, воплощение благородства, я уверена, не стал бы настаивать. В конце концов, я в силах сопротивляться, а на это-то уж точно не всякая девица способна! Конечно, одолеть тебя в драке мне бы вряд ли удалось, но вырваться из твоих сластолюбивых объятий, оставив к тому же красноречивые отметины у тебя на лице, я наверняка сумела бы!

Неожиданная мысль пришла Эйнсли в голову. Нахмурившись, она обернулась к Гейблу и спросила:

— Ты боишься, что, вернувшись в Кенгарвей, я обвиню тебя в изнасиловании?

— Нет. Вначале мне действительно приходила в голову эта мысль, но я тут же отбросил ее, потому что почувствовал — такое не в твоих правилах. Просто я мужчина, я старше и опытнее, поэтому считаю, что на мне лежит большая ответственность за то, что произошло.

— Да, конечно, до сих пор мне не приходилось применять на практике свои знания, но неужели ты думаешь, что такой человек, как Рональд, вырастил меня полнейшей невеждой относительно всех этих вещей и я не понимаю, чего мужчина ждет от женщины в минуты близости?

— Нет, я так не думаю. — Он рассмеялся и снова прижал к себе Эйнсли. — Любой мужчина был бы счастлив иметь такую любовницу!

«Но не жену», — добавила про себя Эйнсли и тут же упрекнула себя за то, что позволяет таким грустным мыслям отравлять последние часы с Гейблом.

— Приятно слышать, что от меня есть хоть какая-то польза, несмотря на то, что я принадлежу к презренному клану Макнейрнов.

— Очевидно, Рональд заодно отточил и твой язык, — проворчал Гейбл.

— Нет, он утверждает, что я такой родилась.

— А что он говорит относительно того, что ты стала моей любовницей?

— А что он может сказать?

— Очень многое. Ведь он — твой отец, пусть не по крови, но по духу. Я не спускал с него глаз, когда мы с ним разговаривали, но не заметил ни гнева, ни отчаяния. Разве ты ему не рассказала?

— Ну конечно, рассказала! Как признался сам Рональд, у него есть и глаза, и уши. Он бы все равно догадался, и я решила, что будет лучше, если он обо всем узнает от меня. Рональд с детства научил меня жить собственным умом, поэтому не в его правилах заставлять меня поступать так, как хочет он. Его беспокоит только одно — чтобы я была здорова и счастлива…

— А ты счастлива, Эйнсли?

— Вряд ли я лежала бы в твоих объятиях, если бы это было не так.

Она вздохнула. «Немного правды никогда не помешает», — сказала себе девушка и решительно добавила:

— У меня останутся очень теплые и приятные воспоминания, когда я вернусь в Кенгарвей, мой дом, но назвать его теплым и приятным даже у меня не повернется язык.

— Мне грустно это слышать.

— Ты-то тут при чем?

— Ты удивительно ясно мыслишь, дорогая. Я действительно тут ни при чем. И все же мне трудно думать, что тебе предстоят такие испытания…

— Ты что, жалеешь меня? — Эйнсли даже отстранилась, настолько ей была неприятна мысль, что кто-то ее жалеет. — Твоя жалость мне не поможет и не изменит жизнь в Кенгарвее.

— Это вовсе не жалость, так что можешь спрятать свои колючки, мой рыжеволосый шотландский чертополох! Неужели ты думаешь, что кому-то придет в голову жалеть такую сильную женщину? Я просто тебе сочувствую, вот и все. Ты заслуживаешь лучшей доли… Надеюсь, что договор с твоим отцом принесет желанный мир в Кенгарвей.

— Может быть…

— Эйнсли, неужели тебе больше некуда ехать, как только в этот злосчастный замок? Ты можешь погостить где-нибудь хотя бы несколько месяцев?

— Ты считаешь, что эти несколько месяцев смогут изменить мою жизнь?

— Нет, но они могут сильно изменить жизнь в Кенгарвее.

Эйнсли села, не обращая внимания на то, что ее наготу скрывают лишь волосы.

— Ты хочешь отослать меня из Кенгарвея, потому что считаешь, что скоро начнется война?

Гейбл поморщился и рассеянно погладил волосы девушки. Как бы он хотел солгать! Но ложь не имеет смысла — Эйнсли слишком умна, она сразу поймет это. И хотя правда так жестока, Гейбл сознавал, что Эйнсли тем не менее предпочтет услышать ее.

— Да, не исключено. Пойми, родная, у меня нет ни малейшего желания поднимать меч против твоих сородичей! Меньше всего на свете я желал бы этого, потому что уверен — это причинит тебе боль…

— Но у тебя нет выбора.

— К сожалению. Если твой отец нарушит договор, который мы с ним заключили, король потребует возмездия. Я не в силах ни помешать ему, ни уклониться от участия. По правде говоря, раз король поручил именно мне призвать к порядку твоего отца, он в первую очередь будет рассчитывать на меня и в возможной войне. Но мне невыносимо думать, что за стенами, которые я вынужден буду штурмовать, находишься ты…

— Я уверена, что ты не причинишь мне зла, Гейбл!

— Я — нет, но я не могу ручаться за каждую выпущенную стрелу или удар меча. Ты сама знаешь, что порой в битве страдают невинные люди…

Заметив, как Эйнсли вздрогнула при этом деликатном напоминании, Гейбл ласково погладил ее по волосам.

— Мужчины Бельфлера никогда не поступят так, как Фрейзеры, — возразила она.

— Конечно, нет! Я не стал бы держать в Бельфлере подобных людей. Но ведь они будут не единственными, кто, желая возмездия, бросится на Кенгарвей, Эйнсли! Если твой отец нарушит договор, король может прийти в такую ярость, что прикажет стереть замок с лица земли. В подобной операции может участвовать множество воинов. Я могу дать слово чести, что не причиню вреда никому, кто не будет сопротивляться, и сделаю все от меня зависящее, чтобы не пострадали женщины и дети — невинные заложники злодейств твоего отца, но я не могу отвечать за всех, кто двинется на Кенгарвей.

— Особенно за Фрейзеров и Макфибов.

— Вот именно. Они давние враги твоего отца и, конечно, жаждут крови. Можешь ты дать мне обещание, что уедешь из Кенгарвея хотя бы на время? Ты и Рональд?

Эйнсли очень хотела бы дать такое обещание. Настойчивость, с которой Гейбл его добивался, ясно свидетельствовала, что его чувство к ней выходит за рамки простого плотского влечения. И хотя известие о том, что скоро на Кенгарвей обрушится война, не могло не огорчить Эйнсли, в глубине души она радовалась тому, как воспринимает это Гейбл. В сущности, он просил о такой малости — хотел быть уверенным, что когда придет пора атаковать Кенгарвей, ни ее, ни Рональда там не будет. Обагрить руки их кровью Гейбл не хотел ни в коем случае, даже если это случится с остальными членами ее семьи.