Хозяйка Дома Риверсов - Филиппа Грегори

Оба они, и смазливый герцог Глостер, и его красотка-жена, прямо-таки лопались от гордости; и это действительно было лето их славы, их возвышения. После смерти моего мужа именно они стали ближайшими наследниками трона, и каждый раз, стоило королю кашлянуть за обедом или забраться на коня, который выглядел слишком для него могучим, герцогиня Элеонора настороженно вздергивала голову, точно гончая, услышавшая призывные звуки рога. Из-за столь страстного стремления к трону они постоянно пребывали в конфликте с кардиналом Бофором, дядей герцога Глостера, и, наблюдая за этим, весь двор оплакивал смерть моего мужа, единственного человека, который был способен погасить вечное соперничество друг с другом членов одной семьи. Молодой король, утром получая советы от герцога, а в полдень — от кардинала, к вечеру окончательно запутывался и уже не мог сообразить, как лучше поступить и как следует относиться к тому или иному событию.

Я же вела себя как последняя дура; я была просто убаюкана своим счастьем. Даже видя отвратительное поведение Элеоноры Кобэм, я не желала ей зла. Я как бы включила ее в тот круг изумленной жалости, которую испытывала ко всем, кто не любим Ричардом Вудвиллом. Ведь эта герцогиня не спит рядом с любимым человеком, рассуждала я, и даже не подозревает, как сладостны его прикосновения ранним летним утром, когда в окнах еще только брезжит жемчужный рассвет, и как горячат кровь сказанные шепотом в холодном утреннем свете слова: «Останься! Не уходи, останься. Поцелуй меня еще раз…» Мне казалось, что никто в целом свете даже не догадывается, каково это — так сильно любить и до такой степени быть любимой. Летние дни пролетали в тумане страсти. Но ведь лето, так или иначе, всегда кончается. И с приходом сентября я на целый год должна была превратиться в неутешную вдову, ведь наступал год моего обязательного вдовства; за это время советники короля намерены были подыскать мне нового мужа и с моей помощью привязать какого-нибудь особенно строптивого английского лорда покрепче к королевскому трону. Ну и, разумеется, им хотелось, чтобы я свою вдовью долю положила в карман очередному фавориту. Они могли бы также подыскать какого-нибудь иностранного принца, который взял бы меня в жены и тем самым укрепил союз Англии с его государством. Собственно, королевские советники готовы были сунуть меня куда угодно, так что нам с Ричардом нужно было немедленно очнуться и стряхнуть с себя опутавшие нас чары любви; я прямо-таки чувствовала, что уже к Рождеству меня непременно просватают.

Ричард тоже прекрасно сознавал эту опасность, но не мог придумать, каким образом ее избежать. Он то и дело твердил, что пойдет к королю и сообщит ему и его советникам, что любит меня и хочет на мне жениться, но никак не мог заставить себя это сделать. Ему казалось, что тогда позор падет на мою голову, поскольку я перестану быть герцогиней и первой дамой королевства, а превращусь в жену обычного коммонера. И в самом лучшем случае богатство, завещанное мне мужем, конфискуют, и мы останемся ни с чем. А в худшем — Ричарда могут и арестовать за оскорбление королевской фамилии, а меня сослать в монастырь и чуть позже выдать замуж за человека, которому будет приказано контролировать каждый мой шаг, которому внушат, что жена его — шлюха, так что он обязан заставить ее подчиняться.

Таяли исполненные мечтательной дымки летние деньки, и мы все острей ощущали, что близок тот миг, когда нам придется расстаться или же во всем признаться, а это грозило бесконечными опасностями. Ричард буквально изводил себя всевозможными страхами, считая, что он погубит меня; я же боялась только одного: что он в порыве самопожертвования меня оставит. Он утверждал, что погубит мою жизнь, если объявит о своей любви ко мне, а если он этого не сделает, то погибнет сам.

Мудрая колдунья Марджери Журдемайн время от времени посещала королевский двор — продавала любовное зелье, предсказывала будущее, гадала по магическому кристаллу и отыскивала пропавшие вещи. Половина из всех этих «магических» действий была, на мой взгляд, полной ерундой, однако в ее мастерство травницы я верила свято. И однажды попросила ее зайти ко мне. Она явилась поздним вечером; храня анонимность, она низко опустила капюшон плаща, а нижнюю часть лица старательно прикрыла шарфом.

— Ну, и что же теперь угодно прекрасной герцогине? — осведомилась она.

Не сумев удержаться, я хихикнула, так насмешливо прозвучал ее вопрос.

— А ту, другую герцогиню вы как называете? — поинтересовалась я.

— Ее я называю великолепной, — усмехнулась травница. — Используя эти эпитеты, я угождаю вам обеим. Она ведь только и думает, что о королевском престоле, и я делаю для нее лишь то, что хоть как-то может приблизить ее к трону. Но что я могу сделать для вас?

Я тряхнула головой. Мне не хотелось развивать эту тему о наследовании трона; на мой взгляд, было сущим предательством рассчитывать на то, что молодой король окажется недостаточно здоров и крепок, чтобы править страной (даже если он и впрямь недостаточно здоров и крепок).

— Сейчас я объясню вам, что мне нужно, — неторопливо начала я. — Мне нужен такой травяной отвар, который поможет зачать ребенка.

Марджери Журдемайн удивленно на меня посмотрела.

— Вы хотите зачать ребенка, не имея мужа?

— Ну, речь не совсем обо мне, — быстро солгала я. — Этого хочет одна моя подруга.

— А эта подруга того же возраста, что и вы? И сложена так же? — невозмутимо произнесла Марджери. — Мне нужно это знать для правильного подбора трав.

— Я понимаю. Вы можете приготовить отвар как бы для меня. И рецепт мне запишите.

Она кивнула.

— Хорошо. Отвар будет готов завтра. Вам… вашей подруге… следует пить его каждый вечер.

— Спасибо. Это все.

Колдунья направилась к дверям, но остановилась, точно колеблясь, и вдруг заявила:

— Учтите: каждой женщине, осмелившейся самостоятельно вершить свою судьбу, неизменно грозит опасность. Кстати, вы одна из немногих, кто мог бы это предвидеть.

Я улыбнулась, выслушав ее предостережение, и, повинуясь внезапному порыву, указательным пальцем нарисовала в воздухе тот знак, который когда-то показала мне Жанна: колесо Фортуны. И Марджери все поняла. Она молча улыбнулась и удалилась.

Месяца два я выжидала, и однажды в полночь, уже на излете лета, когда Ричард в очередной раз тайком пришел ко мне, я нырнула в его объятия со словами:

— А у меня для тебя новость!

Затем я подала ему бокал самого лучшего вина, сделанного в Гаскони. Внутри у меня так и пузырился смех — я предвкушала, как поведаю ему столь радостную для меня весть. Я вся была во власти восторга и чувствовала себя удивительно смелой.

— Хорошая? — уточнил он.

— Хорошая. Любимый, я должна сообщить тебе… — Странно, но я вдруг утратила дар речи; я просто не могла произнести ту простую фразу, которую собиралась. Но я довольно быстро взяла себя в руки и решительно закончила: — Я беременна.

Бокал выпал у него из рук и разлетелся вдребезги на каменном полу. Но он даже головы не повернул; казалось, он и звона-то никакого не слышал, а на драгоценный бокал ему было попросту наплевать.