Развод. Пусть горят мосты - Стася Бестужева

— Максим, посмотри, — зову его тихо. — Смотри на расположение магистральных сосудов.

Он наклоняется над ногой, его взгляд становится сосредоточенным, профессиональным.

— Артерия цела, — шепчет он. — Повреждена, но проходима. И нерв... нерв тоже можно восстановить.

— Именно, — киваю я. — Это сложно, но выполнимо. Нужна микрохирургия, установка спиц, пластика сосудов...

Греческий врач смотрит на нас с недоумением.

— You think... possible save? — спрашивает он.

(«Вы думаете... возможно спасти?»)

— Yes, — отвечаю твердо. — Difficult, but possible. But need specialist surgeon.

(«Да. Сложно, но возможно. Но нужен специалист-хирург.»)

Его лицо мрачнеет.

— We no have such specialist here. In Athens, maybe, but transport... she very weak. May not survive.

(«У нас нет такого специалиста здесь. В Афинах, возможно, но транспортировка... она очень слаба. Может не выжить.»)

Замкнутый круг. Везти девочку в Афины — риск смерти от кровопотери и шока. Оперировать здесь — местные врачи не владеют микрохирургическими техниками для такой сложной операции.

— What if we operate? — спрашиваю, кивая на Максима. — We are surgeons. Experienced.

(«А что, если мы прооперируем? Мы хирурги. Опытные.»)

Молодой врач качает головой:

— Impossible. You are tourists. No license for Greece. Too much responsibility.

(«Невозможно. Вы туристы. Нет лицензии для Греции. Слишком большая ответственность.»)

— But girl will lose leg! — не сдается Максим. — She's eleven years old!

(«Но девочка потеряет ногу! Ей одиннадцать лет!»)

Врач разводит руками. Понимает нашу позицию, но связан бюрократией и страхом ответственности.

— Can we speak with chief doctor? — прошу я. — Please.

(«Можем ли мы поговорить с главврачом? Пожалуйста.»)

Через полчаса нас приглашают в кабинет заведующего травматологическим отделением. Пожилой грек с седой бородой, профессор Костас Андреас выслушивает нас внимательно.

— Show me your documents, — просит он, и мы раскладываем перед ним дипломы, сертификаты, справки о повышении квалификации.

(«Покажите мне ваши документы.»)

Он изучает бумаги, задает вопросы о нашем опыте. Я рассказываю про сложные операции по восстановлению конечностей после травм. Максим — про микрохирургию нервной ткани.

— This girl, Maria, — говорит профессор наконец, — she is orphan now. State will decide about her. If she loses leg... very difficult life for orphan with disability.

(«Эта девочка, Мария, теперь сирота. Государство будет решать о ней. Если она потеряет ногу... очень трудная жизнь для сироты с инвалидностью.»)

— Exactly, — киваю я. — That's why we want to try.

(«Именно. Поэтому мы хотим попытаться.»)

Он молчит долго, барабанит пальцами по столу. Потом встает, идет к окну.

— If you fail, she may die on table, — говорит он, не оборачиваясь. — If you succeed, but something goes wrong later... infection, rejection... I will be responsible.

(«Если вы потерпите неудачу, она может умереть на операционном столе. Если вы преуспеете, но что-то пойдет не так позже... инфекция, отторжение... я буду нести ответственность.»)

— Professor, — Максим встает тоже, — we understand risks. But without surgery, she definitely loses leg. With surgery — there's chance to save it.

(«Профессор, мы понимаем риски. Но без операции она определенно потеряет ногу. С операцией — есть шанс спасти ее.»)

— And you, — профессор поворачивается ко мне, — you have children here. Injured children. Why you want to risk for stranger girl?

(«А вы, у вас здесь есть дети. Травмированные дети. Почему вы хотите рисковать ради незнакомой девочки?»)

Вопрос застает меня врасплох. Почему? Почему я готова рисковать, тратить силы, нервы на чужого ребенка, когда мои собственные дети нуждаются во мне?

— Because I'm doctor, — отвечаю просто. — This is what we do. We save lives. We fight for every chance.

(«Потому что я врач. Это то, что мы делаем. Мы спасаем жизни. Мы боремся за каждый шанс.»)

Он смотрит на меня долго, оценивающе. Потом кивает.

— OK. I call conference. All senior doctors must agree. If they say yes — you operate. If no — we do amputation tomorrow.

(«Хорошо. Я созову консилиум. Все старшие врачи должны согласиться. Если они скажут да — вы оперируете. Если нет — мы делаем ампутацию завтра.»)

Час ожидания тянется вечностью. Возвращаюсь к детям, сижу рядом с ними, глажу Нику по волосам, проверяю пульс у Даниила. Они мои приоритеты, моя ответственность. Но та девочка наверху...

— Мама, — Ника берет меня за руку, — ты думаешь про ту девочку, да?

— Откуда знаешь?

— У тебя такое лицо, как на работе. Когда ты решаешь, как спасти пациента.

Моя умная дочь. Она права. Это именно то состояние, когда врач взвешивает шансы, просчитывает риски, готовится к битве за жизнь.

Максим появляется в дверях палаты, делает мне знак подойти.

— Решение? — спрашиваю.

— Да, — кивает он. — Единогласно. Профессор убедил коллег. Они дают нам добро на операцию.

Чувствую, как в груди поднимается знакомое ощущение — смесь страха и азарта перед сложной операцией. Это то, ради чего я стала врачом. Возможность бороться за жизнь, за будущее ребенка.

— Когда начинаем? — спрашиваю.

— Завтра утром в восемь. Операционная номер три. Полная команда анестезиологов и медсестер. — Он помолчал. — Елена, это будет очень сложно. Шесть-семь часов под наркозом, микрохирургия, восстановление сосудов по миллиметрам...

— Знаю, — отвечаю. — Но мы справимся.

Он улыбается, и в этой улыбке читается то же, что чувствую я. Предвкушение настоящей работы. Возможность использовать все наши знания и опыт для спасения ребенка.

— Дети будут в порядке? — спрашивает он.

— Ника присмотрит за Данилкой. А медсестры помогут, — говорю я. — У нас нет выбора, Максим. Если мы не попытаемся сейчас, девочка останется калекой на всю жизнь.

Вечером сижу рядом с Марией. Она проснулась, смотрит на меня большими испуганными глазами.

— Hello, Maria, — говорю мягко. — I'm Elena. I'm doctor.

(«Привет, Мария. Я Елена. Я врач.»)

— My parents... — шепчет она. —