Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн

Резко поднимаю голову, растираю ладонями лицо, натягиваю улыбку, которая кажется маской.

— Всё в порядке, солнышко. Мамочка просто немного устала.

— А папа?.. — она не договорила, но я чувствую, как вопрос висит между нами.

Делаю шаг к дочери и обнимаю. Прижимаю к себе крепко, будто боюсь, что она растворится.

Она пахнет ананасами, мёдом, мылом и чем-то домашним, тёплым. Тем, что удерживает меня от безумия.

— Папа уехал по делам. Мы скоро поедем к нему. Хорошо?

Она кивает, не задавая лишних вопросов.

Это ведь уже было…

Я уже убеждала её, что папа в командировке…

Дети чувствуют ложь, но прощают быстрее, чем взрослые.

Уложив Надю спать, звоню родителям. Папа быстро берёт трубку и отвечает сонным голосом:

— Ника? Что-то случилось?

— Да, папа. Назар попал в аварию. Мне нужно в больницу. Можешь приехать и посидеть с Надей?

— Конечно, дочка. Буду через час, — не задавая лишних вопросов, отвечает отец.

* * *

Полночь. Двор тонет в холодном тумане, лампы во дворе мигают. Воздух как мокрая вата.

Не помню, как одевалась. Провалы в памяти со вчерашнего дня. Возможно, эжто лекарство, а может просто последствия стресса…

На мне тёплый свитер, джинсы, пальто застёгнуто наискось, волосы заплетены кое-как. На ногах кеды.

Я просто вышла…

Вышла в ночь.

Меня наверняка не пустят к Прокудину, но я не могу сидеть дома…

Такси приезжает через десять минут.

Водитель — молчаливый мужчина с усталым лицом и запахом сигарет в машине. Я называю адрес больницы, и он кивает.

Дороги мокрые, асфальт блестит под фонарями. Дворники на лобовом стекле ходят ритмично, будто считают секунды.

Каждое движение приближает меня к чему-то неизбежному.

Смотрю в окно: мокрый город, вывески аптек, редкие прохожие, прижимающие к щекам телефоны.

Живут. Разговаривают. Дышат.

А у меня всё будто остановилось…

Телефон в кармане вибрирует — от страха подпрыгиваю.

Сообщение от врача: «Приёмное отделение. Второй корпус. Скажите, что вы родственница Прокудина».

Родственница…

Это слово впивается, как нож.

Бывшая жена. Не родственница.

Но других у него больше нет.

Больничный холл встречает ослепительным светом и запахом кофе. Охранник стоит у автомата и ждёт, пока струйка доверху наполнит стакан ароматным напитком.

Белые стены, белые халаты, светлый линолеум — будто весь цвет вытравили из мира.

Я подхожу к стойке. Девушка в регистратуре зевает, потом поднимает взгляд.

— Здравствуйте, я к Прокудину Назару Сергеевичу, — говорю.

Голос хриплый, будто я плакала.

— Реанимация, — кивает она и показывает направление. — Третий этаж, налево по коридору. Но вас туда не пустят, только через врача.

— Да, врач написал, что могу приехать. Может, это наша последняя встреча с… мужем.

Она смотрит с сочувствием. Выдаёт мне шапочку, маску, голубую накидку и бахилы.

— Идите. Попробуйте.

Я поднимаюсь по лестнице. Пахнет лекарствами, антисептиком и страхом. С каждым шагом воздух становится тяжелее.

На третьем этаже тихо. Слишком тихо. Только жужжание ламп и писк приборов, как протяжный реквием по надежде…

У дверей реанимации меня встречает мужчина лет пятидесяти в белом халате.

— Вероника Андреевна? — спрашивает.

Я киваю.

— Пойдёмте в ординаторскую.

Он ведёт меня в маленький кабинет с узким диваном и задёрнутыми на окнах жалюзи. Кивком указывает мне на кресло, сам садится за стол, активирует планшет и смотрит на экран.

— Он поступил около четырёх часов дня, — говорит спокойно, но в глазах отражается усталость. — ДТП. Лобовое столкновение.

Я слушаю, но не понимаю слов. Всё как под водой.

— Состояние крайне тяжёлое. Черепно-мозговая, переломы, внутренние повреждения. Мы сделали всё возможное. Сейчас он в медикаментозной коме.

— Он… он выживет? — выдыхаю, не замечая скользящих прозрачными дорожками слёз.

— Шансы... они есть, — доктор не договаривает и отводит взгляд. А я хватаю его за руку. Читаю на бейджике имя и фамилию, начинаю горячо шептать:

— Алексей Александрович, пожалуйста, пустите меня к нему! Я хочу его увидеть! Подержать за руку…

Врач смотрит с сочувствием:

— Нет. Нельзя. Только через стекло. Пойдёмте.

Он ведёт меня к двери, за которой гудят аппараты. Сердце выскакивает из груди.

Мы останавливаемся у стены со стеклянным окном. Делаю шаг и трогаю прозрачную перегородку заледеневшими пальцами.

И в тот же миг всё во мне рушится…

Назар лежит на больничной койке. Бледный, с кожей, похожей на тонкую прозрачную бумагу. Лицо в ссадинах, губы потрескались, на голове — бинты.

Грудь вздымается с усилием — ритмично, но неестественно ровно. Аппарат шипит, мигает зелёными цифрами и красными полосками, к руке присоединена капельница.

— Назар… — шепчу, и голос ломается.

Всё, что было злостью, обидой, болью — смывается, как грязь.

Остаётся одно: страх.

Страх его потерять…

Единственного мужчину в моей жизни, которого я любила…

Первого и… последнего.

— Ты слышишь меня? — почти беззвучно. — Если хоть немного слышишь, борись. Слышишь? Борись!

Не знаю, сколько я так стою. Только чувствую, как немеют ноги.

Врач не трогает меня за плечо и тихо говорит:

— Вам нужно отдохнуть. Поезжайте домой. Я позвоню, если что-то изменится.

Я киваю, но не двигаюсь. Не могу.

А после сижу в коридоре на холодной лавке. Пальцы дрожат, зубы стучат, голова гудит.

Рядом проходит медсестра с тележкой, кто-то ругается по телефону, кто-то за дверью «Только для персонала» смеётся.

У всех своя жизнь.

А у меня — палата за стеклом, где Назар дышит чужим воздухом.

И даже не сам.

Дышит за него аппарат…

Закрываю глаза и вспоминаю дочь. Как она сегодня утром спросила: «Мам, а папа придёт?»

Я обещала. А теперь не знаю, сдержу ли это обещание…

Слёзы текут сами, тихо, уже привычно. Прячу лицо в ладонях и шепчу:

— Господи, пожалуйста, пусть он выживет! Я всё прощу! Только пусть выживет...

Выхожу на улицу, вдыхаю ночной воздух. Он холодный, влажный, пахнет неотвратимой осенью.

Где-то вдалеке начинает накрапывать дождь. Капли падают на лицо, смешиваются со слезами.

Я иду к дороге, держась за сердце, которое бьётся неровно и ноет так, что мне больно дышать.

В приложении вызываю такси и поднимаю глаза к ночному небу.

— Жанна, отпусти его, пожалуйста, — шепчу. — Не ради меня. Ради дочери.

И мне кажется, что вижу скользнувшую по небу звезду.

Услышала? Согласилась?

Если завтра Прокудин придёт в себя, значит, у нас всё будет хорошо.

Из-за поворота выезжает жёлтый автомобиль. Я сажусь в машину и еду домой с намерением завтра сюда вернуться...

Глава 32

Назар

Сначала — пустота.

Не темнота даже, а вязкая, липкая тишина, где нет ничего: ни времени, ни боли, ни воздуха.

Я будто завис в чужом