Обреченные души - Жаклин Уайт

А потом я увидела их.

На коленях перед помостом, связанные и с кляпами во рту, стояли мой отец, королева Ира, принцесса Корделия и четверо моих сводных братьев. Их дорогие одежды были порваны и перепачканы, лица отмечены кровью и ужасом. Короны отца не было, его волосы с сединой слиплись. Ира все еще была в своих драгоценностях, хотя теперь они, казалось, насмехались над ней, сверкая в свете огня, пока она дрожала. Идеальное самообладание Корделии было разбито вдребезги: по лицу текли слезы, размазывая косметику, которую она так тщательно наносила для свадебного пира. Мои сводные братья, в возрасте от одиннадцати до семнадцати лет, жались друг к другу, младший беззвучно рыдал.

От этого зрелища у меня перехватило дыхание. Я никогда их особо не любила — презрение Иры и зависть Корделии позаботились об этом, — но я никогда не желала им такого. Они все еще были моей кровью, все еще частью гобелена моей жизни, какими бы истрепанными ни были эти нити.

Ужас свернулся узлом в животе, когда я заставила себя продолжать идти; каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Реальность момента сомкнулась вокруг меня, словно ножны, лезвие понимания прижалось к горлу. Это не было импульсивным насилием, хаотичными последствиями завоевания. Это было расчетливо, лично — живая картина, устроенная специально к моему возвращению.

Я обвела комнату взглядом в поисках хоть каких-то следов Дариуса, но его нигде не было видно. Он сбежал? Или уже пал от ноктарских клинков? А может, его держали где-то в другом месте, в ожидании отдельного наказания? Неопределенность глодала меня, хотя я не могла позволить себе зацикливаться на этом. Мое внимание должно было оставаться на непосредственной угрозе.

Когда я наконец дошла до конца помоста, Вален встал, с плавной грацией разворачивая свою высокую фигуру с трона. Он спустился по ступеням, пока мы не оказались лицом к лицу — достаточно близко, чтобы я могла почувствовать жар, исходящий от его тела, и ощутить металлический запах крови, который теперь цеплялся к нему.

— Моя королева возвращается, — сказал он голосом мягким, но легко разносящимся по безмолвному залу. — Я уж начал думать, что ты сбежала.

Его рука поднялась — нежно убрала волосы с моих плеч; пальцы задержались на шее, где пульс выдавал мой страх. Затем с пугающей осторожностью он водрузил корону моей матери мне на голову, поправляя ее, пока она не села идеально, словно это была не более чем обычная коронация.

— Вот так, — пробормотал он, не сводя с меня глаз. — Так, как и должно быть.

Его прикосновение переместилось на мой халат — он разгладил смятый шелк, затянул пояс на талии почти заботливым жестом, словно недовольный холодом, коснувшимся моей обнаженной кожи. В этой нежности, в этой пародии на заботу посреди устроенной им бойни, было что-то глубоко неправильное.

Корделия издала приглушенный звук отвращения сквозь кляп, и взгляд Валена метнулся через мое плечо; выражение его лица на мгновение ожесточилось, прежде чем снова стать непроницаемым.

— Я тут думал, что делать с твоей семьей, — сказал он светским тоном, словно обсуждая планы на ужин, а не убийство. — Изначально я думал, что публичная казнь будет вполне уместна — послание всем, кто может задумать выступить против Ноктара. Но потом я понял, насколько это… банально. Мы заслуживаем чего-то особенного в день нашей свадьбы, не так ли?

Я промолчала, чувствуя в его словах ловушку. Мое молчание его не остановило.

— Раньше, — сказал Вален, шагнув ближе, так что его губы почти коснулись моего уха, — я бы, возможно, позволил тебе пощадить одного в качестве свадебного подарка. В знак моей щедрости. Но поскольку ты сочла нужным обеспечить побег маленькой принцессе… — Он отстранился, изучая мое лицо. — Ты сама распорядилась моим милосердием.

Лед сковал мои вены. Он знал. Конечно, он знал. Знал ли он об этом с самого начала? Позволил ли он мне думать, что я действую хитро, позволил ли поверить, что я спасаю Лайсу и Изольду, только для того, чтобы выследить их, как только я вернусь?

Он наклонился вперед, так что наши лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга; его дыхание согревало мою кожу.

— Должен ли я послать своих людей за ними? За маленькой принцессой и твоей верной подругой? Полагаю, они не ушли далеко. Леса коварны ночью, особенно для женщины, обремененной ребенком.

Мое сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Я не могла позволить ему увидеть мой страх за них, не могла дать ему такую власть надо мной. Вместо этого я заставила свои черты лица принять маску осторожного безразличия, опустив ресницы — в надежде, что это сойдет за покорность, а не за расчетливость.

— Я была бы очень рада, если бы вы позволили им уйти, — сказала я, настроив голос так, чтобы звучать кротко, скромно — так, как я никогда не звучала. — Они не представляют угрозы ни для вас, ни для вашего правления.

Вален долго изучал меня, его темные глаза искали в моих ложь. Затем его улыбка смягчилась, став почти ласковой в своей кажущейся искренности.

— Я сделаю все, чтобы угодить тебе, — сказал он, и его большой палец погладил мою нижнюю губу — ласка, которая была одновременно и угрозой, и обещанием. — Считай, что дело сделано. Они могут жить… пока что. В конце концов, что бы я был за муж, если бы отказал своей невесте в ее первой просьбе за пределами спальни?

Смесь стыда и облегчения захлестнула меня — коктейль настолько мощный, что я едва не покачнулась на ногах. Я знала, что не могу доверять его слову, не могу быть уверена, что это не очередная жестокая игра. И все же это было все, что у меня оставалось. Эта хрупкая надежда, что Лайса и Изольда смогут спастись от кровопролития, поглотившего Варет, смогут унести с собой ту малую частицу того, что когда-то было.

Вален отступил на шаг; в его глазах блестело жестокое веселье, пока он изучал меня.

— Хочешь умолять о жизнях остальных членов своей семьи?

Этот вопрос повис в воздухе между нами — ловушка, наживкой в которой служила ложная надежда. Я изо всех сил старалась сохранить голос ровным, ответить на его небрежную жестокость собственным безразличием.

— А это что-то изменит? — спросила я, выдерживая его взгляд, не вздрагивая. Мраморный пол был скользким под моими кровоточащими ногами, но я отказывалась переносить вес