Когда вырастают дети - Ариадна Борисова

* * *

Забытый плюшевый мишка таращил обиженные глазки в углу полки. В подводном свете зеленой лампы приобретение Принца покоилось на подушке песочного цвета, как на дне моря. Казалось, из оранжевого раструба вот-вот покажется мягкое тельце моллюска и поведет стебельчатыми усиками… у него же есть усики? То есть были. Жаль, что бедная улитка умерла… Хорошо, что хоть домик остался. Такой красивый. Хозяин Тритонис выточил на нем гладкие спирали, нарисовал узоры и отполировал до глазурного блеска…

Мама зашла пожелать спокойной ночи и присела на край дивана.

– Раковина не помешает тебе спать?

– Не помешает. А Русалочке уже сделали операцию?

Мамин рот грустно скривился.

– Конечно. Врачи же торопились. Поверь, девочке повезло, что ее увезли. Тетя, видимо, богата, у Русалочки будет все, что она захочет. Она еще маленькая, и быстро тебя забудет. И ты постарайся забыть, иначе надорвешь свое сердце.

Принц взволнованно приподнялся на локте:

– Если сердце надорвется, нужно будет делать операцию, и меня отвезут в институт?

– Нет, мой мальчик. Оно просто станет ныть, как больной зуб, всего лишь…

Разочарованный, он согласился:

– Это неприятно.

– Скоро Русалочка научится разговаривать на чужом языке, полюбит свою тетю, как маму, подружится с ребятами, и ничего не останется в ее памяти о детдоме.

– Даже меня?

– Даже тебя.

– Мне плохо так думать, – пожаловался Принц.

– А ты не думай. Пойдешь в новую школу, и у тебя появятся друзья.

– Она тоже пойдет в новую школу? Где-то там, далеко…

– Да. Кстати, завтра к нам придут гости, и ты познакомишься с их дочкой. Она ходит в школу с английским уклоном, ты будешь учиться с ней в одном классе. Это очень хорошая девочка, ее зовут Лиля. Лилия – как цветок. Красивое имя, правда?

– Красивое, – равнодушно кивнул он. – Спокойной ночи.

Мамина прохладная ладонь погладила его по щеке, подхватила с подушки раковину и положила на стол.

* * *

Лиля действительно оказалась очень красивой. Но у Принца была своя девочка… хотя уже нет. Не было. Лиля увидела раковину и заинтересовалась:

– В ней жил слизняк?

– Улитка.

– Когда мы ездили в Палангу, мы ели виноградных улиток.

– Зачем?!

– Они вкусные.

– Но ведь они… живые!

– Ты какой-то глупый, – фыркнула девочка. – Наверное, потому, что детдомовский.

– Я не детдомовский.

– Мама сказала, что недавно ты был детдомовский. Ничей. Тетя Марина взяла тебя из жалости, а дядя Эдик – из жалости к тете Марине…

Услышав двойной рев, обе мамы выскочили из-за стола как ошпаренные и понеслись в детскую. Оба папы пожали плечами, чокнулись рюмками и продолжили разговор.

– Он обозвал меня живодеркой! – плакала Лиля, стоя в углу за дверью. – И еще по-всякому, по-плохому!

Мальчик с натужным, багровым лицом катался по полу, колотил в него кулаками и, задыхаясь, хрипло кричал:

– Не хочу! Не хочу, блин, не хочу!

– Боже, какая дикость! У него что – эпилепсия? – холодно спросила Лилина мама.

– Он абсолютно здоров, – так же холодно ответила Мама. – Очевидно, ему сказали что-то… недоброе.

– Лиля, что ты ему сказала?

– Что мы ели улиток в Паланге-е-е…

– Не хочу! – крикнул в последний раз мальчик, забился под диван и затих.

Лилина мама, потянув дочку к двери, бросила Маме:

– Трудненько будет перевоспитать это быдло. Сочувствую.

– У этого быдла, по крайней мере, есть сердце.

Гости быстро ушли. Принцу было стыдно, он никогда еще не устраивал истерик, и у него разболелась голова. В открытую дверь летели из зала сигаретный дым, нервное бряканье посуды и громкие голоса. Затаив дыхание, Принц прислушался.

– Не хочу отдавать его в школу с английским уклоном, – прозвенел голос Мамы.

– Ну вот! То один орал: «Не хочу, блин», то вторая теперь «не хочу», а ведь я еле договорился, – голос Эдуарда Анатольевича был сердитым.

– Пойдет в обычную.

– Как хочешь… Ребенок проблемный.

– Я счастлива, что больше не увижу Абрамовых.

– Увы, не могу разделить твоего счастья. Мальчик испортил мне деловое соглашение.

– Найдешь другого партнера.

– Ты не понимаешь: у Абрамова связи…

Мама и Эдуард Анатольевич ссорились. Из-за него, из-за Принца. Лучше бы они не брали его из детдома. Может, тогда ему удалось бы тайком проникнуть в самолет, или уговорить кого-нибудь из летчиков взять с собой в кабину. Большинство людей на свете добрые… Доброта – это что? Это когда жалость?..

Эдуард Анатольевич начал говорить о каком-то дяденьке по имени Бизнес, который хромает, и что производство нездорово от убытков. «Многие чем-то больны», – подумал мальчик и помолился, чтобы все выздоровели.

Ему снилась река. В кружеве тальниковых зарослей, не переставая, подмигивало солнце. Весла отталкивались от журчащих волн, пена таяла в тенях, как иней на рассветных окнах. Там, где на бурые доски попадала вода, проступал темный рисунок смоленого дерева. На горизонте у излучины курчавился дымок рыбацкого костра. А на корме лодки было пусто.

* * *

Мама боролась со словом «блин». Принц так привык к нему в детдоме, что произносил «блин» почти в каждом предложении.

– Давай сделаем так: если ты хотя бы один день прекратишь печь «блины», в воскресенье мы с тобой пойдем в цирк, – предложила Мама.

Теперь, как только с языка Принца готовилось сорваться запретное слово, он вспоминал о цирке и вместо «блин» стал говорить «цирк».

– Смотри, какую лодку я нарисовал! Для реки места не хватило, за лист вытекла, цирк.

Мама не очень довольна была новым мусорным словом, но обещание сдержала. По дороге к цирку она спросила:

– Что у тебя под курткой?

Замок молнии еле застегнулся, куртка впереди оттопыривалась, как раздутый живот. Чтобы раковина не выпала, пришлось подвязать пакет с ней к шее.

– Рог Тритона, – честно сказал Принц. Он же дал себе зарок не врать Маме.

Она, к счастью, замолчала, и ни врать, ни сознаваться ни в чем не пришлось.

Над ареной висела упругая сетка, а наверху под тревожную музыку летали воздушные гимнасты. Принц волновался, что они упадут, но они ни разу не упали и реяли в мерцающем свете прожекторов, будто золотые жар-птицы с человеческими головами. Потом один акробат спрыгнул с трапеции под куполом и, пока остальные с блеском комет сигали в пружинистую сетку, скакал на ней, кувыркаясь высоко в воздухе.