Дитя любви - Виктория Холт

Я подошла к ней и поцеловала, что доставило ей большое удовольствие. Харриет нравилось, когда ей демонстрировали любовь.

— Ты мне как родная дочь, Присцилла! — сказала она. — Мне всегда хотелось дочку, и ты мне стала родной. Я очень тесно связана с Эверсли, когда-то я даже принадлежала к их семейству, поэтому хватит разговоров насчет того, кто кому должен! Как я уже говорила тебе, я многим обязана твоей матери, и я плачу свои долги. Но теперь я пошлю за повивальной бабкой и поговорю с ней, ты будешь присутствовать при этом!

Так она и поступила, не откладывая дело в долгий ящик.

— Ибо, — как она сказала, — я не успокоюсь, пока эта женщина не переедет сюда! Я хочу, чтобы она была под рукой, когда потребуются ее услуги!

Повивальная бабка оказалась полной женщиной с бледным лицом и живыми черными глазами. Одета она была в залатанное платье и старый плащ, который когда-то принадлежал богатому человеку и, видимо, был подарен ей одной из ее пациенток. Ее звали Мария Кальдори, и она была матерью пятерых детей, что, как сказала Харриет, свидетельствует о ней только с хорошей стороны, ибо это прекрасно, когда человек знает свое ремесло, так сказать, из первых рук!

Харриет отвела ее в мою комнату и плотно притворила дверь.

— А теперь, — сказала она, — я хочу сказать кое-что важное. Если тебе хорошо заплатят, чтобы ты держала все в тайне, ты выполнишь свое обещание? Женщина с изумлением посмотрела на нее. Щеки ее залились краской. Тогда Харриет назвала сумму, которая заставила ту побледнеть.

— Но за это придется тебе потрудиться!

— Я не буду делать ничего противозаконного! — сказала женщина, задрожав.

— А здесь и нет ничего противозаконного! Все, о чем тебя просят, это ничего и никому не говорить, и за свое молчание ты получишь эти деньги!

— Но что это, моя госпожа? Прошу вас, скажите мне.

— Сначала я хочу, чтобы ты пообещала нам, что будешь молчать! В том, что тебя просят сделать, ничего зазорного нет, это будет даже добро! Ты просто должна молчать как рыба, да никто и не задаст тебе никаких вопросов!

— Это связано… с ребенком, госпожа?

— Сейчас ты получишь половину, — сказала Харриет, будто не замечая вопроса, — и половину после того, как все закончится! Но сначала я хочу, чтобы ты поклялась именем Божьим и Святой Девы, что ни в коем случае и никому не расскажешь то, о чем узнаешь в этом доме!

— Клянусь, госпожа! В моей профессии порой бывают тайны, и я никогда никого не подводила!

— То же от тебя требуется и сейчас! Ты, может быть, думаешь, что после того, как тебе заплатят и мы уедем, ты сможешь все рассказать? Но если ты так поступишь, ты нарушишь свое слово и будешь наказана! Тебе известно, что произошло с одним английским джентльменом не так давно? Ты когда-нибудь слышала такое имя — Гранвиль?

Женщина задрожала. Я увидела, что на ее лбу выступил пот.

— Слышала, госпожа! Он был очень плохим, и с ним случилось…

— То же самое случится и с тобой, если ты не оправдаешь нашего доверия, но я знаю, этого не будет: ты слишком умна! И ты заработаешь эти деньги, тем более, что за всю свою жизнь ты не зарабатывала больше. Ну, твой ответ?

Женщина взяла крестик, который носила на шее, и поклялась на нем: ничто на земле не заставит ее выдать тайну! Это было очень драматично — очередная сцена Харриет, и разыграла она ее как по нотам.

— Я верю тебе, — сказала она, — а дело это сейчас покажется тебе очень простым! В прошлый раз, когда ты приходила сюда, ты осматривала не меня, а эту молодую леди! Это у нее должен родиться ребенок, но по ряду определенных причин нам не хотелось бы, чтобы стало известно, что ребенок ее! И все, что от тебя требуется, это ухаживать, заботиться о ней, ввести этого ребенка в мир, по возможности не причинив матери никакого вреда, и держать свой язык за зубами!

Облегчение разлилось по лицу повивальной бабки.

— Госпожа моя, — сказала она, — это ничто, это такая малость…

И тут же она запнулась, испугавшись, что после того, как она признала это легким делом, плату ей понизят.

— Я сохраню вашу тайну, — спустя некоторое время продолжила она. — Таких секретов множество встречается в моей работе! Я ничего не скажу Все будут думать, что ребенок родился у вас, моя госпожа! О, моя госпожа… и синьора… — Как бы извиняясь, она посмотрела на меня. — Часто бывают такие тайны!

— Не сомневаюсь: в твоей профессии секрет на секрете, но не забывай, что за эту тайну тебе хорошо заплатили, и помни, что в Венеции ты долго не проживешь, если предашь нас! А теперь ты свободна и можешь приступать к своим обязанностям.

Харриет оставила меня наедине с Марией Кальдори, которая тщательно расспросила меня, обследовала, после чего объявила, что моим состоянием она более чем довольна.

— Может, недели через две, — сказала она, — а может, и раньше! Дети сами выбирают время.

Харриет устроила так, чтобы я могла спать в ее комнате, и приказала внести туда еще кровать. Но ее заняла сама, а меня уложила в свою большую, в которой и суждено было родиться моему ребенку.

Марию Кальдори разместили в соседних покоях, чтобы она могла быть постоянно рядом. Я думаю, ей и самой нравилось участвовать в этом заговоре, и, когда к нам приходили гости, я, как правило, уходила, оставляя их заботам Харриет и Марии, и Харриет сказала, что та очень неплохо играет свою роль.

— Я, конечно, поддерживаю ее, — сказала она, — но, должна признать, она и так ведет себя довольно уверенно!

Кристабель была очень добра ко мне и следила, чтобы я ни в коем случае не уставала. Никогда я не видела ее такой заботливой, как тогда. Много времени она проводила и с Франческой, и снова я не могла надивиться произошедшей в ней перемене.

Погода все еще была теплой, а я не очень хорошо переносила жару. Так как и никуда не выходила, мне нравилось сидеть на галерее и наблюдать за каналом и его жизнью.

Однажды я задержалась там вечером, тогда-то я и увидела проплывавшую мимо гондолу. Светила яркая луна, поэтому я до мельчайших деталей могла разглядеть гондольера, но все мое внимание было обращено на пассажира. Когда они проезжали мимо, он взглянул на палаццо, и я увидела его лицо.

Это был Бомонт Гранвиль! Меня охватил ужас. Я встала, резко повернулась и ушла в комнату. И тогда я почувствовала безумную боль: мой ребенок вот-вот должен был родиться!

* * *

В последующие несколько часов я совершенно забыла о Бомонте Гранвиле. Все мои мысли были заняты ужасной болью, которая терзала меня. Я уверяла себя, что вскоре избавлюсь от этой боли, и у меня будет ребенок, о котором я так мечтала.

Говорят, что роды были не трудными, но мне показалось, что прошла вечность, прежде чем я услышала крик ребенка. Меня охватил дикий восторг: я стала матерью! Это все, о чем я тогда могла думать! Никогда я не была так измучена, но и так счастлива!