Хромой из Варшавы. Книги 1-15 - Жюльетта Бенцони

— Какая муха тебя укусила? — спросил он. — Ты помешан на «эссоннском предателе»?

— Нет, но он был бургундцем, и это доставит удовольствие моему дорогому Ги Бюто, тоже бургундцу. Он с удовольствием собирает все, что имеет отношение к его обожаемой провинции.

— А ты заметил, что у принцессы очень недовольный вид? Странный ты выбрал способ понравиться!

— Зато это даст мне возможность принести ей свои извинения… и весьма обстоятельные. Кроме того, она по крайней мере будет знать, кто я такой.

В самом деле, венецианского антиквара хорошо знали в особняке Друо, и оценщик не отказал себе в удовольствии объявить, сопроводив свои слова поклоном и улыбкой:

— Продано князю Морозини, которого мы всегда рады здесь видеть!

Как только торги закончились, Альдо направился прямо к знатной даме, даже не забрав свою покупку и не дав другу времени проявить инициативу. Склонившись сначала перед принцессой, затем перед ее сестрой с видом человека, знающего, с кем он имеет дело, Альдо произнес с самой своей чарующей улыбкой:

— Боюсь, я навлек на себя неудовольствие вашего высочества, но я пришел сюда лишь затем, чтобы купить это письмо.

Разумеется, это была ложь, но вид у него был настолько обезоруживающе самоуверенный, что возразить было нечего, и принцесса лишь неодобрительно устремила на него свой лорнет.

— Здесь всякий волен поступать, как ему угодно, сударь, поскольку мы, к сожалению, живем в республике. Вы, должно быть, пишете книгу?

Ни в коем случае, мадам. Я всего лишь хочу сделать рождественский подарок давнему и дорогому другу, для которого письмо императора, даже адресованное герцогу Рагузскому, будет лучшим из всех возможных даров.

— Мне кажется, неплохо оказаться в числе ваших друзей. Вы проявляете к ним удивительную щедрость…

Жиль Вобрен счел этот момент как нельзя более подходящим для того, чтобы вступить в разговор:

— Он более чем щедр, ваше высочество, и не только по отношению к друзьям, но всегда окажет помощь тому, кто попал в беду. Собственно говоря, я надеялся, что по окончании торгов вы позволите мне представить вам моего друга. Князь Морозини, эксперт по историческим драгоценностям, хорошо известен в среде русских эмигрантов, к которым ваше высочество проявляет такую доброту…

Лорнет повис, покачиваясь, на своей тонкой золотой цепочке, и почтенная дама, приподняв красиво изогнутые брови, испытующе взглянула на Альдо:

— В самом деле? В таком случае я хотела бы убедиться в этом лично: послезавтра я устраиваю благотворительный вечер в пользу этих несчастных, мы пришлем вам приглашение. Где вы живете?

— На улице Альфреда де Виньи, у моей двоюродной бабушки маркизы де Соммьер…

— О, так мы соседи! Мы будем рады видеть вас, князь! Наконец-то она произнесла титул, на что Альдо уже перестал надеться. И одновременно с этими словами на прекрасном и высокомерном лице принцессы расцвела самая обворожительная улыбка, какую только можно себе представить.

— Ну вот, дело сделано, — с удовлетворением произнес Вобрен, как только они отошли на некоторое расстояние. — Мне кажется, мы хорошо поработали…

— А ты тоже там будешь, на этом… вечере?

Нет, дорогой мой! Во-первых, меня не приглашали, а во-вторых, в мои намерения совершенно не входит выкладывать целое состояние всего-навсего за концерт, пусть даже и очень хороший, и за ужин. Ну, а тебе я желаю хорошо поразвлечься… Только не забудь, я надеюсь, что ты до отъезда еще успеешь пообедать или поужинать со мной!

Возвращаясь домой, то есть к тетушке Амелии, Аль до на минутку задержался у привратника, чтобы позвонить Адальберу; маркиза, которая не могла смириться с тем, чтобы ее вызывали звонком, словно прислугу, по-прежнему отказывалась допустить в свои покои это «варварское устройство», а ему необходимо было рассказать другу о последних событиях. Но его ждало разочарование: дома он застал только Теобальда, который довольно кислым тоном сообщил, что Адальбер «ушел пить чай с леди Доусон и вернется не скоро»! Верный слуга явно невзлюбил англичанку, Альдо готов был в этом поклясться. Развеселившись, он доставил себе удовольствие, сделав Теобальду легкое внушение:

— Послушайте, Теобальд, только не пытайтесь меня уверить, будто вы не разбираетесь в английских титулах. Надо говорить так: достопочтенная Хилари Доусон, а вовсе не леди Доусон, поскольку эта девушка — всего лишь дочь лорда, а титул леди принадлежит ее здравствующей матери.

Из груди Теобальда вырвался бурный вздох, заполнивший телефонную трубку шумом и треском.

— Вы правы, ваше сиятельство, но эта иллюзия все-таки служила мне некоторым утешением. С тех пор как месье вернулся, я только и слышу, что об этой даме. А если он о ней не говорит, то без конца названивает ей по телефону. Боюсь, у него это серьезно…

— Подождите так расстраиваться, Теобальд. Месье пока что не женился.

Ваше сиятельство, вы так добры, что утешаете меня, я от всего сердца благодарю вас. Мне что-нибудь передать месье?

— Да. Скажите ему, что послезавтра я встречаюсь с интересующей нас особой. Позже я ему перезвоню.

Войдя в назначенный час в роскошный, сияющий всеми своими ярко освещенными окнами особняк на улице Монсо, Морозини подумал, что никакой войне не удастся уничтожить роскошь и элегантность, свойственные лучшим французским домам. Принц и принцесса — он немного бледный, но улыбающийся, она — великолепная в черном кружевном платье и с чудесными старинными драгоценностями — встречали гостей приветливо, что ничуть не умаляло их вполне королевского величия. Особенно сильное впечатление производила принцесса Сесилия. С тех пор как ее сын Наполеон в 1916 году пал смертью храбрых, она не снимала траура, и глухой оттенок ее черных платьев не только подчеркивал ослепительное сияние ее бриллиантов, но и оттенял нежную прелесть блондинки, о которой никак нельзя было сказать «со следами былой красоты»… Сверкнув кольцами, принцесса протянула недавнему сопернику руку безукоризненной формы, над которой тот почтительно склонился, затем представила его своему супругу и пригласила пройти в бальный зал, где была устроена импровизированная сцена. В этот вечер там должны были звучать прославленный шаляпинский бас и чернояровские балалайки.

В большой зал, где каждая мелочь несла на себе отпечаток двух империй — принцесса Мюрат и впрямь была первой дамой имперского мира на территории своей страны, — медленно стекалась значительная часть того, что обычно подразумевается под словами «весь Париж», иначе говоря — те, кто мог заплатить огромные деньги за право усесться на один из бесчисленных позолоченных стульчиков. Только в первом ряду стояли кресла, предназначавшиеся для