Короли и королевы. Трагедии любви - Жюльетта Бенцони

– Мадам, мадам, – вскрикнула сердито Эммелина, – будьте же осторожны. Вы опять простудитесь!

Но Изабелла не слышала. Она далеко высунулась из окна. Берега Сены были едва видны в ранних сумерках февральского вечера и в сгущающемся тумане, но верхушки крыш и башни города были видны отчетливо, особенно фронтон больницы, а за ним нечто вроде крепости – резиденция архиепископа. Едва различимы были каменотесы и плотники на строящейся площади Нотр-Дам. Когда совсем темнело, умолкали удары зубила по камню и пение подмастерьев на строительных лесах. Собор, который строился уже более двадцати лет, за последние годы сильно продвинулся. Хоры и поперечный неф были уже готовы, а вместе с ними и основная часть главного нефа. В нем было что-то могущественное, то был великолепный псалом из камня, которому на долгие века предстояло стать символом Парижа.

Звук охотничьих рогов приближался и уже смешивался с криками торговцев водой и матросов на реке. Доски большого моста сотрясались под копытами лошадей, а стража во дворе подготавливалась к приему. Изабелла видела из окна приближающуюся группу охотников, прибывших из Венсена, где они охотились на вепрей: загонщиков, которые сейчас думали только о том, как бы промочить горло, оруженосцев с лающими охотничьими собаками на поводках, которые не хотели идти, ибо чуяли мертвого вепря, висевшего на копьях двоих мужчин, покрытых грязью и пылью рыцарей из свиты короля. И лишь после них она увидала его!..

Его черный большой конь от избытка темперамента пытался танцевать, лягаться, вырваться вперед, но он сдерживал его, при этом едва пользуясь уздой и обходясь силой своих ляжек и коленей. Филипп-Август был высок и атлетически сложен, у него было красивое, но немного широкое лицо с крупным носом, сжатым ртом и гордыми глазами. Высоко надетый на лоб обруч едва сдерживал его буйные рыжие волосы. В тот момент, когда его увидела Изабелла, он склонился к своему дяде, Роберу де Дрю, и, смеясь, обнажил свои блестящие зубы. Все, вплоть до того, как он забрасывал на плечо плащ с гербом из лилий, выдавало в нем короля. Королю было девятнадцать лет.

Филипп спрыгнул с успокоившегося наконец коня и большими шагами направился в замок. Изабелла отошла от окна и повернулась к зеркалу из полированного серебра, стоявшему на сундуке, поправила немного спутавшиеся светлые волосы.

– Скорее, Эммелина, дай мне мантию! Все в порядке?

– Все в порядке, – ответила Эммелина со снисходительной улыбкой. – Ваше величество прекрасны!

Слегка покраснев, Изабелла вновь села на свое место у камина среди дам и взяла работу. Она улыбнулась певцу Хелимонту:

– Пойте же дальше, мой трубадур, мы слушаем.

По когда пальцы трубадура коснулись струн и он принялся петь прерванную любовную песню, Изабелла прислушалась, не раздаются ли в соседних покоях властные шаги.

Но Изабелла ждала напрасно. У Филиппа не было желания встречаться с ней. Он устал после охоты, его мучили голод, жажда и заботы. И не было настроения болтать с дамами. Он снял свой охотничий камзол и облачился в длинную, зеленую мантию с лисьим мехом. Слуга налил ему монмартрского вина, ароматизированного травами. Вошел камергер и доложил о приходе королевы-матери.

Филипп нахмурился. Ему хотелось отдохнуть перед ужином, и он уже собирался сказать, что не принимает, но было уже поздно. Портьера над дверью поднялась и появилась его мать. Он встал для приветствия.

В то время сорокалетняя Адель де Шампань, третья жена покойного Людовика VII, была все еще красива: высокого роста, как и ее сын, изящна и энергична. В рыжих волосах над гордо поднятой головой еще не было седины. Обруч придерживалпокрывало, которое было такого же густо-синего цвета, как ее глаза. Она быстро подошла к сыну, поцеловала его в лоб и села без приглашения на стул, с которого он поднялся.

– Итак, Филипп, – сказала она глубоким голосом, который всегда производил впечатление на мужчин, – обдумали ли вы мои слова? Приняли ли вы какое-нибудь решение?

– Решение? Я должен решать? Мадам, вам известно, что я только что вернулся с охоты и сейчас не самое подходящее время, чтобы принимать решение.

Он отступил на несколько шагов, взял охотничье копье и принялся рассматривать его наконечник.

– Не разыгрывайте обидчивость, Филипп. Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Во всем должна царить ясность. Когда вы решитесь расторгнуть связь, которая не только не выгодна для вас, но и опасна, да к тому же и бесплодна? Я говорю вам, что пришло время…

– К чему такая спешка, матушка? Я знаю, что мой брак не встретил одобрения с вашей стороны, но я не могу никак объяснить поспешность, с которой вы настаиваете на разрыве. Вы должны знать, что я люблю Изабеллу, а она любит меня.

Адель пожала плечами и нетерпеливо прервала его.

– Все это только слова, Филипп. Я согласна, Изабелла любит вас. Я никогда не видела женщины, которая выказывала бы столько восхищения, как эта дурочка.

– Она не дурочка, вы это знаете.

– Хорошо, скажем, она одурела от любви. Но, к сожалению, она не становится матерью. А что доказывает вашу любовь к ней, сын мой? Когда вы в последний раз были в покоях королевы?

Нервным движением Филипп бросил охотничье копье обратно на стол.

– Речь не об этом. Изабелла еще очень молода, со временем она еще сможет зачать и родить наследника.

– Согласна, если вы на этом настаиваете. Но признайте же, что наследство, которое она должна была передать вам после смерти дяди, графа Фландрии, с новым его браком испарилось как дым. Вы должны также признать, что ее отец, граф Хеннегау, который вместе с фламандцами опустошает вашу страну на севере, ведет себя… не по-отечески. Отошлите ему назад его дочь, Филипп, тогда он, быть может, образумится… и вы сможете взять в жены принцессу с более богатым приданым, на которую сможет рассчитывать все королевство.

Саркастическая улыбка скривила губы юного короля.

– Вы слишком озабочены благосостоянием королевства, матушка, гораздо больше, чем четыре года назад, когда вы звали на помощь моего кузена из Англии… поскольку я не спросил вашего разрешения на брак.

Адель вскочила с горящими глазами.

– Если вы собираетесь говорить со мной таким тоном, Филипп, то мне нечего сказать. Четыре года назад вы были еще дитя и не могли предвидеть последствий своих поступков. Мой материнский долг велел мне предостеречь вас от глупостей.

– Любыми способами, даже при помощи чужеземцев? Мадам, быть может, вы вели себя как мудрая мать, но не как королева Франции. Но закончим этот разговор. Решение подобной важности я не могу принимать так легко, как вы того требуете. Я очень устал и желал бы отдохнуть.

Отпор был однозначным, и Адель поняла это. Она побледнела от гнева. Взгляд, которым она смерила сына, быть может, и произвел бы на него впечатление, если бы он не смотрел в другую сторону, а именно в угол комнаты, где играли друг с другом две собаки. Она не сказала ни слова, приподняла двумя пальцами платье и исчезла, оставив в комнате аромат амбры и благовоний.