Зверь без сердца - Наталья Александровна Буланова

То, что я сделала своими руками, усмиряет его. Нравится ему.

Но…

Я снова ценюсь только тогда, когда готовлю. И это понимание окатывает ледяной волной.

Так было с родителями. Они ругали меня, если я не успевала приготовить ужин вовремя, но стоило им поесть, как тут же добрели.

Я любима только за еду. И тут все повторяется снова и снова.

– Кончилось, – шепчу я, глядя в пустую тарелку, и сама не узнаю своего голоса.

Почему меня это так задевает? Я тут прохожий. Временный работник столовой. Подозреваемая альфой, которую скоро отпустят.

Я дергаюсь, но он не отпускает. И мне приходится прикрываться тем, что для добавки мне нужно встать.

Когда я наконец получаю свободу, соскальзываю с его коленей и делаю шаги к кухне, Саша следует за мной тенью. Как огромный послушный хищник, ведомый запахом.

На пороге кухни я оборачиваюсь. Остатки здравого смысла и опыт быть любимой за еду заставляют меня выставить барьер, последний оплот контроля в этом безумии.

– Сюда только чистым и в чистой одежде.

Из его груди вырывается рычание – не злое, а низкое и вибрирующее, почти мурлыкающее. Заигрывающее. И от этого звука у меня перехватывает дыхание, а по щекам разливается жар.

Он играет со мной на каком-то новом уровне.

И самое ужасное? Глубоко внутри мне это нравится.

Этот немой диалог, эта власть над ним через его же инстинкты. Это более пугающее, чем его ярость, потому что в его глазах я вижу не просто голод. Я вижу признание.

Вижу собственника, которому настолько понравилась моя еда, что он хочет меня поработить.

Как родители.

И пока я захожу на свою территорию, на свою кухню, а этот могучий альфа замирает на пороге, подчиняясь моему правилу, я понимаю: мы оба сошли с ума.

Нужно бежать, как я уже однажды бежала из родного дома.

Глава 51

Александр

Пока жду, стараюсь отвлечься на что угодно. Детали, интерьер, цвета, звуки и ароматы – все, что может хоть как-то заякорить меня в нормальном состоянии. Вернуть самообладание.

Потому что я слишком остро чувствую, как меняется ее настроение. Будто тонко настроен на Алису так, что по мне ударяет любой ее хмурый взгляд.

Что за ерунда? Что происходит со мной? Что с ней?

Ее словно в ледяную воду окунули. Она смотрит на меня так, словно я ее обидел. И мне до хруста в суставах хочется стиснуть Алису в объятиях, закружить, заставить смеяться.

И я готов это сделать, если бы это помогло, а не оттолкнуло ее от меня.

Сбрендил.

Стою за очерченной ею невидимой чертой в моем же клане, на моей же территории, как послушный пес.

И не пересеку ее – знаю точно.

Я резко оборачиваюсь, буквально заставляю себя рассматривать столы и стулья, чтобы выцепить себя из глубины. И наконец-то вижу их.

Они выглядят как пациенты хирургического отделения. Подлатанные, перебинтованные, с укрепляющими приспособлениями. Им место на помойке, а не в столовой клана.

Видно, что ребята старались починить и усилить конструкцию как могли, но старая мебель, рассчитанная на хлипких человеческих подростков, явно с трудом могла выдержать вес обычного оборотня.

– Почему не купила новые столы и стулья? – цепляюсь я за эту мысль.

Алиса замирает с тарелкой в руках и смотрит на меня:

– Они в порядке.

– Они не в порядке.

Как я. Я тоже не в порядке.

Меня привел сюда не ее запах, а запах приготовленной ей пищи, помноженный на голод конкурентов.

Я не мог позволить виться вокруг нее другим. И в тот момент, когда зверь потащил меня к ней, я точно не был опьянен ее ароматом.

Мне хочется, как раненому животному, забиться в безопасное место и подумать, что делать дальше, но мои инстинкты не дают отвести взгляд от Алисы.

– Зачем тратиться, когда можно посидеть на этих? Это же не ресторан. Тут все свои. – Она акцентирует тоном внимание на последнем слове.

Я слежу за тем, как она накладывает внушительную порцию в большую тарелку и хмуро поглядывает на меня.

– Когда лишаешь себя лучшего, душа плесневеет. Нельзя жить на помойке, нельзя питаться, сидя на поломанной мебели. Это все равно что жрать просрочку.

Алиса со стуком ставит тарелку на стол, вытягивает руки вдоль тела и дарит мне такой тяжелый взгляд, что я на миг не знаю, как реагировать.

Что я такого сказал? Почему ее это так задевает?

Ее глаза, еще секунду назад наполненные легкой обидой, вспыхивают зеленым огнем злости. Кажется, воздух трещит от напряжения.

– Просрочка? – Ее голос тихий, острый, как лезвие того японского ножа, что она так бережно распаковала. – Ты думаешь, я не знаю, что такое помойка? Ты думаешь, мне нравится сидеть на поломанных стульях?

Она делает шаг вперед, через тот самый невидимый порог, который только что защищал ее. Теперь она сама нарушает свое правило, и от этого ее ярость кажется еще более обжигающей.

– Я выросла на просрочке! Я кормила ею братьев и сестер, пока наши родители день и ночь вкалывали, чтобы мы не умерли с голоду. Я не разбрасываюсь деньгами. Эти стулья… – она резким жестом указывает на убогую мебель, – они не с помойки. Их бережно спасли твои же ребята. Вложили силы, душу и время. Починили их. Для тебя это хлам, а для них – их дом, который они берегут как могут!

Я стою, парализованный этим внезапным шквалом. Она словно говорит не о моих ребятах, а о ком-то другом. Словно я затронул что-то глубокое, болезненное, спрятанное ото всех.

Пронзительное понимание этого бьет прямо в грудь, заставляя моего внутреннего зверя не рычать в ответ, а слушать ее дальше.

– Ты говоришь, нельзя жить на помойке? А что делать, если другой жизни тебе не оставляют? – Ее голос дрожит, словно сдавлен старыми, невыплаканными слезами. – Этого никогда не понять тому, кто вырос в достатке, принимая пищу вовремя и четко зная, что набьешь пузо досыта хорошими продуктами.

Она отворачивается, резко подхватывает тарелку, проносится мимо меня и ставит ее на стол с таким грохотом, что, кажется, треснет любая, даже самая дорогая керамика. А эта дешевая выдерживает.

– Ешь. Пока не остыло.

И с этими словами она разворачивается и уходит. Не на кухню, а на выход, чеканя шаг. Вбивая пятки в пол.

Я смотрю на эти жалкие, покореженные стулья. На этот уродливый хлам, за который она почему-то борется.

Я же все оплачу. Почему она