Когда герцог вернется - Элоиза Джеймс

Это Исидоре понравилось. Печальное выражение мгновенно сменилось лукавым, на щеках заиграли ямочки.

Симеону захотелось поцеловать их, но он сдержал этот порыв.

— Может быть, это делает тебя истинным членом семьи? — предположила Исидора.

Симеон так увлеченно смотрел на ее губы, что не понял смысла фразы.

— Когда я пела по всему дому днем и ночью, мне казалось, что во мне что-то сломалось. — Она улыбнулась ему дразнящей улыбкой. — И когда твой отец отказывался оплачивать счета, в нем, видимо, тоже что-то сломалось.

— А мать? — спросил Симеон, приподнимая брови.

— Ее сразило горе, — сказала Исидора. — Горе. В ней ничего не ломалось, но она изо всех сил бережет память о нем.

— А-а…

Исидора явно сказала что-то очень важное, но Симеон не мог думать об этом, поэтому взял ее за руку и повел в дом. Ее ресницы были мокрыми от дождя, и Симеон видел, что они сияют, как бриллианты.

— Почему ты пела? — спросил он.

— Кстати, ты имей в виду, что я не слишком-то музыкальна, — с улыбкой промолвила Исидора. — Просто я не хочу, чтобы ты думал, что я своим пением добавляла вашему дому какое-то особое очарование.

— А там уже стояло зловоние в это время? — с ужасом спросил Симеон.

— Да нет, — ответила Исидора. — Никакого зловония не было. Разве Хонейдью не говорил тебе, что уборные были установлены всего пять лет назад? А это было одиннадцать лет назад. Помню, твою маму особенно раздражало, когда я пела печальную балладу о несчастной девушке, которая бросилась вниз со скалы, потому что была беременна. Когда-то мне пела ее еще моя няня, однако герцогиня сочла балладу крайне неприличной.

— Могу себе представить, — пробормотал Симеон. На его губах промелькнула улыбка.

— Твоя мать не чувствовала, что я была очень женственна… — Она вздохнула. — Между прочим, я до сих пор пою в неподобающее время и в неподходящих местах. Я буду это делать, даже если ты станешь браниться. Я пошла в свою мать, а она была весьма темпераментной итальянкой.

— Знаю… — Симеон понимал, что этим мгновением следовало бы воспользоваться и прямо сказать Исидоре, что ей нужен не такой высохший сморчок, как он, а кто-то более страстный. Но вместо того он промолвил: — Мне очень жаль, что твоих родителей не стало, Исидора. — И он снова обнял ее.

Она ничего не ответила, и они молча продолжили путь к дому под дождем. К тому времени, когда супруги подошли к коттеджу, дождь превратился в настоящий английский ливень, хлещущий, казалось, со всех сторон.

У дверей вдовьего дома их встретил Хонейдью.

— Серебро вынесли из дома, равно как и все мелкие безделушки, — сообщил он. — Убрали также небольшие полотна из западной галереи и севрский фарфор.

— И куда все это спрятано? — поинтересовался Симеон, глядя вслед уходящей Исидоре. Ее юбки вымокли еще сильнее и липли сзади к ногам. Теперь, когда ему известно, каково это — обнимать ее, дотрагиваться до ее тела, он никогда больше не будет прежним.

— В западный амбар, — ответил Хонейдью. — Само собой, там будет постоянно находиться лакей. Всех горничных на несколько дней отпустили домой. Кухарка будет в деревне, а пекарня окажется в нашем распоряжении.

Симеон перевел на него глаза лишь в тот момент, когда Исидора закрыла за собой дверь.

— А моя мать?

— Вдовствующая герцогиня отказалась покидать дом. Также она не разрешила забрать свои драгоценности, так что ничего в ее покоях не трогали.

— Разумеется, я останусь с ней, — со вздохом промолвил Симеон.

— Воспользовавшись случаем, я отправил всю мебель в Лондон — на реставрацию, — спокойно проговорил Хонейдью. — Вам с герцогиней лучше находиться во вдовьем доме. Только, боюсь, вам будет тесновато, ведь вы окажетесь практически в интимной обстановке.

Симеон бросил на дворецкого резкий взгляд, но лицо Хонейдью оставалось невозмутимым.

— Постелите постель в гостиной, — сказал он. — Хонейдью, полагаю, вы сможете найти для этого что-то подходящее?

Симеон почувствовал, что его слова не по нраву Хонейдью, поэтому он просто ушел. Печальные настанут времена, если он начнет побаиваться собственного дворецкого.