О чем смеется Персефона - Йана Бориз

– Как же славно, что с вами все в порядке! И без того многих потеряли. Не пренебрегайте нами, душечка, в тяжкие времена надо держаться друг друга.

– Потеряли. Вот потому и чураюсь, что не желаю обсуждать те потери, – выдавила Аполлинария Модестовна.

– Так понимаю, все понимаю. Но жизнь продолжается. И вам-то как раз не с руки жаловаться. Ваша-то доченька цела и вполне довольна жизнью. Так что довольно кукситься, душечка.

– Что? – Новость стукнула чугунной сковородой о каменную ступень, расколола надвое комнату, в трещину грозило утянуть диван и сидевшую на нем Соколовскую с ее феерическими новостями. – Что вам известно о… о Тамиле Ипполитовне?

– Доподлинно ничего. Но господин Брандт виделся с ней, а после еще кое-кто… с ней или с ее супругом. Степаном его кличут, верно?

– С ее супругом?

– А как же? Кто же он тогда? Вроде они и обвенчались по всем правилам, хотя, может, и просто запротоколировались в этих их Советах, как теперь принято. – Евдокия Ксаверьевна приняла вид озадаченный и в то же время сострадательный. – Неужели это все без вас? Полноте! Уж простите свою дочь и живите миром.

Аполлинария Модестовна не запомнила, о чем они проговорили до самой темноты, как пили пустой чай, что за жакет не застегивался на груди ее гостьи и какими словами она прощалась. В ушах стучала дробь, меняя тональности от бравурного па-де-де черного лебедя до панических виражей «Полета шмеля». Призванное во спасение затворничество повернулось голой задницей. Если бы она интересовалась обществом, то давно знала бы все и про Тамилу, и про ее Степана. А нынче…

Утром она занялась не приготовлениями к визиту, а уборкой. Это благодарное занятие приводило в порядок не одно жилище, но и голову. За минувшую ночь все переменилось, тревоги и безысходность улетучились вместе с инеем, их место заняла обида, которую надлежало основательно подрессировать. Руки выжимали тряпку, вытирали кожаные переплеты, застилали одеяла одно поверх другого, утрамбовывали в шкафу старые, ненадеваемые платья. С каждым простым движением сочинялись правильные слова. Дочь жила без нужды в матери, не горевала, и уж конечно она никуда не вернется, да теперь и места ей не сыщется. Тамила – замужняя дама, вела дом и принимала гостей, провожала на службу супруга и заготавливала варенье из райских яблочек. Она ни разу не проведала родительницу. Это означало, что баронессе тоже не стоило рвать волосы или ронять слезы в снег. «Ведите себя пристойно при любых обстоятельствах», – говорила мадемуазель Надин. Только в этой пристойности и безукоснительном соблюдении политеса сыщется опора. К полудню уже сформулировались приличные и не слишком театральные фразы. С их помощью приемлемо наладить добропорядочное сосуществование, чтобы гостевать по выходным и совершать совместные променады.

К вечеру все было готово – и комнатка, и сценка. Темнота запахнула Москву дырявым армяком, из куцего ворота торчала луна, в прорехи заглядывали звезды. По темному времени снова начали одолевать обиды. Чтобы не вступать с ними в перепалку, баронесса поскорее улеглась почивать. Во сне она нянчила маленькую Тасю и отвечала на игривые шутки Ипполита Романовича, поэтому проснулась довольной, хоть и не отдохнувшей. Утро выдалось по-пушкински пригожим – мороз и солнце. Аполлинария Модестовна заправила постель, тщательно оделась, выбрав все лучшее, но попроще. Теперь никакая сплетница не остановит ее и не напихает в уши соленых груздей.

Дверь подъезда примерзла к косяку, поэтому пришлось приналечь плечом. От натуги заболела сломанная в семнадцатом нога, но это ничего, привычная история. Хлебнув промозглой улицы, ноздри заершились льдинками, запаниковали. Аполлинария Модестовна шла, излишне притопывая каблучками, впечатывая их в наледь, но все равно каждый десяток шагов поскальзывалась, а один раз даже упала на колени. Она не обращала внимания на приставшую шавку и на глупую бабу, рассевшуюся у стены под кинжалами сосулек. Главное – не сбиться с верного тона, не скатиться в сюсюканье или перебранку. Все должно пройти пристойно, пусть мир, катясь в тартатары, видит, что благородное сословие по-прежнему умеет себя вести. В долгом ожидании трамвая окоченели ноги в рваных ботиках. В шатком вагончике согреться не удалось, наоборот, от недвижности стало еще холоднее. Она вывалилась на нужной станции вместе с инвалидом-матерщинником и сразу зачастила в знакомую сторону. Позади остался противный дом, откуда в прошлый раз вышла задурившая голову сплетница. Аполлинария нарочно отвернулась, проходя мимо него. Вот и та самая калитка, за ней жила-поживала ее доченька, вредная, бессердечная, но все равно единственная и любимая.

С середины улицы снег отползал к заборам, там собирался в тугие сугробы, каменел. Ночная метелица накрывала их свежесотканной парчой и превращала дворы в крепости. Крыши блестели подвенечными нарядами, печные трубы уродовали их своей чернотой. Баронесса глубоко вздохнула и постучала. Посиневшие губы произносили заготовленные слова и загодя улыбались. Все будет хорошо. Вон какие приветливые ставенки виднелись в щели, за такими жизнь не била, а только ласкала, значит, с ее Тасей все благополучно.

Во дворе послышалась возня, пропела сиплую арию дверь, мягко покашлял снежок под валенками. Калитка отворилась, в проеме стоял незнакомый старик.

– Ишь! Чаво надо?

Аполлинария Модестовна вежливо поздоровалась. Наверное, это отец Степана, то есть сват.

– Я бы желала видеть Тамилу Ипполитовну.

– Чавось?

– Тамилу.

– Ето хто?

– Я матушка Тамилы, меня зовут… – Она представилась и легонько наклонила голову в толстом платке.

– Нетути таковских, – прошамкал дед и вознамерился повернуться спиной.

– Позвольте! – Настырная баронесса заступила за порог. – А Степан? Степан есть? А Настя? Она есть?

– Чумковы, что ль? Это прежние хозява. Нонче другие. А те съехали.

– Съехали? Куда?

Старик пожал плечами и обеими руками взялся за калитку, выдавливая наружу непрошеную визитершу.

Улыбка стаяла, улетела вместе с тонким дымком. Съехали… Жили-были и съехали… Ни слова не сообщив, не проведав напоследок, не оставив записки. Значит, ее Тасеньке maman больше совсем не нужна.

Потом в жизни Аполлинарии Модестовны случилось много всякого: в лавку старьевщика переехало все шмотье вместе с портьерами, Мотька притащила надомную работу – спарывать царские пуговицы с орлом и пришивать вместо них гладкие оловянные. Нежданно-негаданно пригодился Курносов – принес приработок: красный писатель подыскивал себе грамотную секретаршу. Она согласилась, но творца нетленной коммунистической прозы не устроил ее, как он выразился, сословный душок. Через время Аполлинария Модестовна опять стояла перед красногубой мадам и вскоре стала Шварцмеер, немкой без имени и без предрассудков. Тогда ее приняли на службу, потом на другую. В конце концов она приспособилась к новой власти, а власть – к ней самой. Они сосуществовали без любви, но и без баталий; наверное, в том имелась немалая заслуга Курносова, который стал депутатом чего-то, а потом и заместителем председателя или даже самим председателем. Он, кажется, лелеял надежду свести знакомство поближе, но подобный эпизод уже никак не вписывался в жизненный сценарий бывшей баронессы Осинской.

Прошедшие двадцать лет мало отличались друг от друга. Тяготы выдавались щедрым половником, радости капали редкими дождинками. Заботливая Мотька съехала со своей оравой в другую коммуналку, попросторнее, прежние знакомые не захаживали, и сама Аполлинария Модестовна им не докучала визитами: все равно угостить нечем и хороших новостей нет. В двадцать восьмом году, как раз на похороны нэпа, пришло письмо от Тамилы. Оно дожидалось мятой голубкой под дверью как извещение или повестка, поэтому руки развернули его с брезгливой неохотой. Сначала она не поверила бумаге, подбежала ближе к окну, к свету. Голубка мерзла и тряслась, буквы расплывались, но это точно было письмо от Тамилы, писанное ее собственной рукой издалека, откуда-то из Оренбуржья. Дочь вежливо уведомляла, что долго не могла достучаться, дескать, госпожи Осинской на просторах бывшей империи простыл след. О том, что maman сменила фамилию, ей ни за что не догадаться, кабы не случайный приятель Степана Гавриловича, проведший рекогносцировку в столице. Первый абзац заканчивался изъявлениями радости по поводу счастливого избавления от безвестности.

Дальше Тамила до конца страницы повествовала о прожитых годах, правда скупо. Она коротко сообщила, что пережила страшное горе и потому муж поспешил сменить обстановку, но умалчивала, какая именно беда ее постигла. Аполлинария Модестовна терялась в догадках и не определилась, считать ли бегство Чумковых из Москвы