Это по любви - Рина Райт

Глава 38

Ник

Я люблю наблюдать. Не из-за контрол-фриковских тараканов (они, честно, у меня тоже водятся), а потому что по мелочам видна суть. За один вечер Ника дала мне больше ответов, чем любой допрос с пристрастием. Как держит плечи, когда на неё смотрят прицельно. Как улыбается — не в угоду, а потому что так решила. Как делает вдох перед фразой, когда нужно сказать честно, а не правильно. Как выбирает паузу вместо суеты.

И ещё — как разговаривала с Олей. Я узнал это по расслабленной линии спины, по тому, что не зажимала горло ладонью и не пряталась за бокалом: выдержала. Для первого погружения — идеально. И мне, не буду врать, было за неё… спокойно. Это редкое чувство.

Олю я знаю слишком давно, чтобы обманываться. В самом начале у нас было неплохо: честная, открытая химия, два взрослых человека без иллюзий. С ней было удобно — и для светских форматов, и для динамики. Она красивая, умная, умеет удерживать внимание и любит быть в эпицентре. Мы сошлись на скорости и на упрямстве. А потом вмешался отец — не прямой командой, а привычной матрицей разговоров по-мужски: время пришло, семья — это решение, Власовы — надёжно.

Я сделал Оле предложение. Несмотря на то, что параллельно у нас были связи на стороне. Нас обоих это устраивало.

Помолвка растянулась больше чем на два года: праздники, яхт-клубы, общие поездки, улыбки на камеру, проекты под «мы».

По итогу свадьба так и не случилась, и это, как ни странно, лучшее из решений.

Мы с Олей слишком похожи там, где полезно различаться, и слишком разные там, где нужно быть одной командой. Она умеет быть мягкой для публики и жёсткой за кулисами — не упрёк, констатация. И да, если захочет, может быть ещё той сукой — с идеально отточенной улыбкой и точным попаданием в слабые места собеседника. Я это видел, иногда — на себе.

С Власовой мы расстались нормально, без спектаклей. Просто оба признали: ей нужен мужчина, с кем можно играть в одну игру, мне — человек, с кем не надо играть вовсе. Это часть прошлого, которую я уважаю и не прячу. Но возвращаться туда не собираюсь.

С Никой у меня все иначе. Она вообще какая-то другая. Я не рассматриваю ее через призму «удобно/неудобно». Я просо принимаю тот факт, что с ней иначе. И как от этого у меня, при всех моих матрицах и рефлексах, становится тише в голове. Это дорогая вещь — тишина вместо внутреннего шума. И я не собираюсь это терять.

На «Амелии» тоже тихо. Васильев вывел нас на середину фарватера и приглушил ход.

Покровская сидит на носу, плед на коленях, ветер приподнимает прядь у виска. Солнце рисует на воде золотые дорожки, борт шуршит так ровно, что это успокаивает лучше слов. Она смотрит вдаль так, будто там правда есть что-то важное, кроме лёгких речных волн.

— Не холодно? — подхожу сзади, сажусь за её спиной, подсовываю ладонь под плед, прижимаю к себе.

Утыкаюсь носом в волосы — тёплая чистая кожа, тонкая мята, её духи. Меня, честно, ведёт. Голова от неё кругом.

— Сейчас уже нет, — откидывает голову мне на плечо. — Ты как печка.

Усмехаюсь. Это простое слово выключает в голове лишние конструкции. Мы смотрим вперёд какое-то время — молча.

Мне нравится молчать рядом с ней: дорогой комфорт — отсутствие необходимости заполнять паузы.

— Здесь красиво. И спокойно, — кивает она в сторону берега.

— На воде по-другому дышится, — соглашаюсь. — Если бы был купальник… рискнула бы сойти с яхты и поплавать?

— Наверное, — после паузы. — Если бы ты составил мне компанию.

— Без проблем, — не играю в сложность. — Через неделю устроим, но уже на море.

Она оборачивается, ловит мой взгляд:

— Куда мы полетим?

— А куда хочешь?

— Не знаю. Я была только на нашем юге.

— Подумай. Не обязательно сейчас, — говорю мягко. — Потом скажи — и полетим туда, куда захочешь.

Ветер шевелит край пледа, внизу ровно урчит двигатель, вода уходит из-под борта тонкими пластами. Я ловлю себя на том, что считаю её вдохи — не специально, просто потому что от них выравнивается мой внутренний шум.

— Хорошо. Только… — ощутимо мнётся, — я хотела съездить к маме на пару дней.

— Без проблем. Деньги на билеты переведу.

Я почти слышу, как в ней что-то собирается в тугой узел. Тело напрягается, она сглатывает, подбирая слова. Знакомо: у меня в этот момент срабатывает рефлекс «закрыть вопрос». И я сознательно держу паузу. Пускай скажет сама.

— Ник, к слову о деньгах. Давай прекращать это, — говорит тихо, но твёрдо.

— Разве я не могу купить тебе билеты? — спрашиваю спокойно.

Хочу понять её границу, а не продавить.

— Можешь, — выдыхает. — Ты… всю меня купил. И твоя бывшая невеста очень чётко дала понять, что для тебя я такая же, как все.

Внутри глухо стукает раздражение — не на неё. На чужие интерпретации, на старые роли, с которых меня привычно пытаются считать. И рядом — совершенно другая эмоция: защитная. Желание укрыть от дешёвых ярлыков, как пледом от ветра.

— Что она тебе сказала? — уточняю ровно.

— Это неважно, — отводит взгляд в темноту, поджимает губы.

Я вижу, как она уже жалеет, что вообще начала эту тему. Но делать вид, что не услышал обиду в её голосе, не собираюсь. Оля задела — прицельно, как умеет — и мне важно понимать, куда попала.

Ветер шевелит прядь у неё у виска; она машинально прячет её за ухо и снова смотрит в сторону берега. Я даю секунду тишины — чтобы не прижать в угол — и всё же возвращаю разговор туда, где ему место.

— Что она тебе сказала? — повторяю, не повышая тона. Я не хочу давить, но и отступать не буду. — Скажи мне.

Глава 39

Наши взгляды сцепляются, как крючки. Секунду держим, никто не моргает. Покровская первой разрывает контакт — резко уводит глаза к воде и почти выплёвывает:

— Твоя бывшая сказала, что я — эскортница, — выдыхает, а затем, в пустоту, жёстко: — И, чёрт возьми, она права!

Внутри что-то коротко хрустит — раздражение на чужие ярлыки и желание накрыть её от этой