Надежда - Светлана Талан

В канун старого Нового года Степан Иванович чуть ли не силой заставлял меня пойти к Юре.

– Я посижу с Алевтиной Викторовной, а вы, Павлина, должны быть со своим парнем. Не волнуйтесь, нам скучно не будет. Верно я говорю? – обратился он к маме.

– Степан Иванович прав. Иди к Юре, тебе надо развеяться. Что тебе с нами делать? Будем обсуждать мои болячки? – сказала мама.

– Как-то не по-человечески получается, – сопротивлялась я. – Мама лежит больная, а я пойду развлекаться.

– Подберите себе праздничный наряд и марш из дома! – шутливо скомандовал Степан Иванович и указал мне на дверь.

– Ну, раз меня выгоняют, придется уйти, – сдалась я. – Но я буду звонить – этого вы мне не запретите. Наряд, говорите? Сейчас ведь ряженые ходят?

– Да, сегодня можно нарядиться во что угодно и идти колядовать. А я вам, Алевтина Викторовна, расскажу одну интересную историю, произошедшую со мной в один из таких праздников. Вот юная леди уйдет, и вы узнаете, как я попал из-за этого переодевания в передрягу.

– Раз пошли секретные истории, придется уйти, – улыбнулась я.

Я вышла в другую комнату и открыла шкаф, где хранились вещи, оставшиеся от Гадкого утенка. «А что, если опять надеть все это, пойти к Юре и прикинуться свидетелем Иеговы?» – подумала я. Мне не хотелось иметь какие-то секреты от своего будущего мужа, и я приняла решение позже, перед свадьбой, обязательно рассказать Юре о своем детстве, показать несколько детских фотографий. Об отчиме, о его педофилических наклонностях я тоже решила рассказать. «Сегодня он увидит меня в этой жуткой одежде, а потом я ему расскажу, что это был не просто маскарад, это было мое прошлое». Я достала платок, мешковатое пальто, которое было на четыре размера больше, чем мне нужно, очки, сапоги-дутыши и стопку журналов, оставленных мне свидетелями Иеговы. Быстренько переодевшись, я вышла в прихожую. Посмотрев в зеркало, я отпрянула, испугавшись самой себя. «Поразительные изменения! – подумала я, рассматривая свое прошлое в зеркале. – А еще говорят, что не одежда красит! На такое чучело Юра, конечно же, не обратил бы внимания».

Я шла по улице, и снег скрипел под моими сапогами. Вокруг царило оживление, люди спешили домой, кто-то торопился в гости, а может, и еще куда-нибудь. Я улыбнулась, представив, как поразится Юра, когда я все это с себя сниму. Нащупав в кармане коробочку с контактными линзами, я успокоилась: нет, я не забыла их дома. «Скоро, уже через месяц, я навсегда избавлюсь от линз и очков, – думала я с радостью. – Подойдет моя очередь на операцию, кератотомию, и с помощью лазера меня избавят от близорукости».

Подходя к Юриному дому, я всегда смотрела на окна его квартиры, а сегодня, блуждая мыслями где-то далеко, не обратила внимания, есть ли в них свет. Войдя в подъезд, я стала подниматься по лестнице, склонив голову к журналам, которые прижимала к груди. Поднявшись на третий этаж, я увидела, что двери квартир Юры и Васи распахнуты настежь. Сердце, почувствовав неладное, тревожно забилось. Я тихонько подошла к двери Юриной квартиры, которая была ближе и находилась справа. Заглянув внутрь, я услышала взволнованный голос Юры, который разговаривал с кем-то по телефону.

– Живой он, пока живой, говорю я вам! – почти кричал он. – Но если вы будете продолжать меня допрашивать, то опоздаете! Да… Я его нашел… Милицию? Да вы приезжайте быстрее, ему нужна помощь…

Юра наверняка вызвал скорую. Я услышала, как он нервно проговорил:

– Что же я наделал?! Зачем я вытащил нож из раны?! Я же знал, знал, что этого делать нельзя! Как я мог?!

Я оцепенела от страха, но мысли пронеслись в голове с бешеной скоростью, и я догадалась, что речь идет о Васе. Я подошла к распахнутой соседней двери. В прихожей на полу лежал Вася, запрокинув голову. Его веки были полуприкрыты, изо рта вырывались отрывистые хриплые звуки, и в такт им из уголка рта вытекала густая кровь. На груди Васи быстро увеличивалось пятно крови, по светлому линолеуму растекалась кровавая лужица. Возле входной двери валялся окровавленный нож. Я так испугалась при виде всего этого, что даже не смогла закричать, а просто уставилась на нож и стояла недвижно, словно меня чем-то ударили по голове. Я чувствовала, как в висках пульсирует кровь. И тут меня, будто удар молнии, пронзила мысль: «Юра говорил, что вытащил нож, хотя и знал, что этого делать нельзя. Значит, на рукоятке ножа остались его отпечатки, и теперь Наумов повесит это преступление на Юру». Надо было что-то делать, и я не мешкая схватила окровавленный нож и сунула его между журналами. В это время в приоткрывшуюся дверь квартиры Инессы Владимировны высунулась ее голова.