Необратимость - Челли Сент-Клер

Фотографии…

Я слишком похож на него, чтобы она могла забыть об этом.

Когда я спросил ее, почему она вообще меня оставила, она объяснила, что была молода и наивна и думала, что так и должно быть. Ее семья была религиозной, они воспитывали ее в вере в святость жизни и говорили ей, что все происходит не просто так. В то время она была на грани срыва, пытаясь найти хоть что-то, во что можно было бы поверить, поэтому она убедила себя в том, что зачатие ребенка — новая жизнь, чистый лист — является символом искупления.

Она назвала меня Айзеком.

Затем ее семья решила, что иногда плохие вещи случаются из-за скрытого греха, и они отвергли ее.

А я остался.

Мы застряли друг с другом.

В довершение всего, меня было нелегко растить, и я никогда не оправдывал ее ожиданий. Со временем я стал символом события, которое разрушило ее жизнь. Плохое решение, из-за которого она оказалась не в том месте и не в то время.

Грех.

Она была океаном посттравматического стрессового расстройства и разрушенных мечтаний, а мое присутствие — токсичным нефтяным пятном. Мы не сочетались, и в детстве у меня не было ни единого шанса.

— Ну… — Я снова закрываю глаза и нажимаю пальцами на болевые точки прямо над бровями. — Теперь, когда я сбросил все свои…

— Это не передается генетически. Такое зло. Я в это не верю.

Меня не должно удивлять, что она так легко вскрыла страх, который преследовал меня всю жизнь, у меня такое чувство, словно она порылась в давно заархивированных файлах моего мозга.

— Хорошо.

— Я просто хотела убедиться, что ты знаешь.

Верю ли я в это — совсем другая история. Зависит от дня.

— Спасибо.

К счастью, она оставляет тему моего происхождения, потому что я уже превысил свою норму разговоров об этом дерьме. У меня такое чувство, будто на мою голову свалился пресловутый валун.

— Сара зарабатывала на жизнь музыкой?

— Вообще-то она работала бариста, но потому, что это позволяло ей быть поближе к соседнему кафе, где она любила играть.

— Я могу себе это представить. Она сидит на маленькой сцене в углу под прожектором. Все замолкают на полуслове, завороженные, когда она играет свою любимую песню, а потом бежит обратно за стойку, чтобы сделать кому-нибудь обезжиренный мокко со льдом и капелькой карамели без сахара.

— В точку.

— А эта история с придурком, из-за которого она на время перестала играть?

— Уверен, ты будешь шокирована, узнав, что это был я. — Конечно, я сказал это только для того, чтобы заставить ее отступить. Я впал в одну из стадий отвращения к себе, и ее невинный позитив только глубже вонзал нож в меня. Я переехал и должен был оставить свой детский багаж позади. — Но все закончилось хорошо. Она снова нашла меня, как только стала самостоятельной. Ворвалась в мою жизнь с прежним энтузиазмом и преследовала меня до тех пор, пока я не пришел посмотреть ее выступление.

— Приготовила тебе куриный пирог в горшочке.

— Это было настоящее дерьмо. — Вот теперь у меня во рту действительно собралась слюна. И, как ни странно, я чувствую себя легче, чем в тот день, когда она приготовила мне последний куриный пирог, вышла за дверь и больше не вернулась.

Даже когда я сижу здесь, прикованный к полу.

Спасибо и за это, Эверли.

— Айзек?

Я хмыкаю в ответ, не в силах справиться с комком, застрявшим в горле. Все эти воспоминания… Я не доверяю своему голосу сейчас.

— Спасибо, что поделился ею со мной. — Голос Эверли становится мягче, ближе, словно она вошла в какой-то священный храм. — Я знала, что она мне нравится. Мне просто хотелось бы узнать ее получше.

— Я рад, что ты была рядом и составила ей компанию… в конце.

Мне нужно отдохнуть. Побыть с моими призраками и подготовиться с боем выбраться отсюда. Потому что независимо от того, верю я или нет, что у меня есть шанс выбраться целым и невредимым, я все равно в долгу перед этим ублюдком за то, что он забрал мою сестру из этого мира раньше ее времени.

И еще Эверли…

Не знаю, почему я чувствую себя обязанным задать этот вопрос, когда уже знаю ответ. — Тот медиатор для гитары. Он голубой, да? Блестящий?

— Да.

Я представляю, как Эверли держит его в руках, словно это что-то бесценное. Ее любимый сувенир. Я сам купил его много лет назад. Он был особенным. Сара даже дала ему имя.

Джуэл10.

— Это ее.

Моей помощницы.

— Я знаю.

— Позаботься о нем ради нее, хорошо?

Ее ответ звучит не громче шепота.

— Всегда.

ГЛАВА 19

Шесть дней.

Шесть дней неудача за неудачей.

Роджер приносил мне еду — утром, днем и вечером, — а я делала все, что было в моих силах, чтобы засунуть куда-то этот браслет. Хлопала ресницами, застенчиво улыбалась, кокетничала. Притворялась, что жажду общения и его компании.

Ничего не действовало.

Моим единственным шансом выбраться отсюда была стена, более непробиваемая, чем те четыре стены, что окружали меня.

Клянусь, они сжимаются.

А может, это просто надежда.

Живот прорезает резкая боль, когда я лежу на матрасе, свернувшись в дрожащий клубок. За последние несколько дней мое состояние ухудшилось. Я не знаю, что происходит, но сегодня утром я проснулась с температурой, которая ощущается как раскаленная лава, бурлящая под кожей.

Натянув одеяло до самого подбородка, я стону, когда на меня накатывает очередная волна жгучей боли.

Голос Айзека раздается рядом со мной, как неразборчивый шум.

— …и тогда его голова окажется на моей тарелке для завтрака.

Я медленно моргаю.

— Что?

— Людоед. Обезглавливание неизбежно.

— Звучит… мило. — Мои веки закрываются, как занавески, задергивая сцену моих затуманенных глаз. — Я не хочу завтракать. Я не голодна.

Он делает паузу.

— У тебя там все в порядке?

— Блинчики вкусные.

— И что теперь?

Когда я снова открываю глаза, над моей головой танцуют блинчики со счастливыми лицами, политые сиропом и растопленным маслом. Теплая жижа капает мне в глаза.

К счастью, у меня достаточно здравого смысла, чтобы понять, что у меня лихорадка.

Я вытираю лицо, это всего лишь пот.

— Айзек… я заболела. — Меня пробирает ледяной озноб, контрастирующий с горящей кожей. Матрас подо мной ходит ходуном, когда я безостановочно