Призраки не плачут - Ли Энн

Я стою там, застыв, наконец-то сжав ключи в дрожащей руке, и смотрю, как он выезжает задним ходом со своего парковочного места. Я остаюсь на месте, пока его задние фары не исчезают за углом, и только тогда сажусь в свою машину. Ключ дважды не попадает в замок зажигания, прежде чем мне удается вставить его в щель. Я поворачиваю его не сразу. Я просто сижу, уставившись в никуда.

Мой лоб опускается на руль, и с закрытыми глазами я вижу все это снова. Рука Эми на его руке, Кейт прижимается к нему всем телом, его глаза все время смотрят на меня.

И что хуже всего? Мне хотелось подойти к ним и сказать, что он мой, и они не имели права так к нему прикасаться.

Но он не мой. Он ясно дал это понять на своем крыльце, когда сказал мне, что я легкая добыча, а потом поцеловал меня и оттолкнул.

Так почему же, наблюдая, как другие женщины прикасаются к нему, он чувствует себя тонущим?

Я завожу машину, прежде чем успеваю совершить какую-нибудь глупость. Что-нибудь вроде того, чтобы вернуться на Сидар-стрит и умолять его прекратить мучить нас обоих.

Продуктовый магазин уменьшается в моем зеркале заднего вида. Я оставила там тележку, полную продуктов. Покупки на полнедели, брошенные в отделе с хлопьями.

Мне все равно.

Все, о чем я могу думать, — это то, как он смотрел на меня. И даже зная, что он сделал это нарочно, даже видя манипуляцию такой, какая она есть…

Это все еще работало.

Глава двадцать третья

РОНАН — 18 ЛЕТ

Наступает декабрь. Холод проникает сквозь заводские стены, проникает в бетон и сталь, делая хрупким все, к чему прикасается. Мое дыхание виднеется передо мной даже днем, выделяясь небольшими облачками в доказательство того, что я все еще дышу.

Я не могу вспомнить, когда мне в последний раз было тепло. К тому времени, как жара в школе рассеивает онемение моих пальцев, день подходит к концу, и пора уходить. У меня кашель и постоянная боль в груди, которая никак не проходит.

Я должен попытаться найти место потеплее, но сюда никто не приходит… Ну, никто, кроме нее, и она не заберет те немногие вещи, которые у меня есть. Итак, я остаюсь на месте и каждый раз, закрывая глаза, думаю, не открою ли я их на следующее утро. Эта мысль напоминает, что мне нужно проверить, какие припасы у меня остались.

Ящик, который я использую как стол, скрипит по полу, когда я отодвигаю его в сторону. Мои руки дрожат, когда я вытаскиваю незакрепленную плитку из пола. Мое сердце проваливается в желудок. Пространство под ним пусто. Вся еда, которую я припас, исчезла. Я прижимаю ладони к глазам, пока под веками не начинают плясать пятна.

Подумай.

Сегодня понедельник. Я съел яблоко, половину пачки крекеров и батончик гранолы. Крысы могли бы это съесть. Или, возможно, я неправильно подсчитал количество съеденного в постоянном состоянии истощения, в котором живу. Возможно, я съел батончик гранолы и не помню, мой мозг слишком изголодался, чтобы запоминать каждый отчаянный кусочек. Это был не первый случай, когда голод заставлял меня делать вещи, о которых я потом забывал.

Я откидываюсь на спинку стула, уставившись на пустую яму, и тянусь за одеялом, которое нашел за магазином «Гудвилл». Оно очень слабо защищает от холода. Оно было выброшено, слишком поврежденное, чтобы продавать, но это было лучше, чем ничего, поэтому я взял его. Теперь я все равно заворачиваюсь в него, туго натягивая на плечи, и пытаюсь удержать то немногое тепло, которое еще излучает мое тело.

У меня есть еще одно. То, которое оставила Лили, когда у меня поднялась температура. Я приберегаю его на ночь, когда холод просачивается через каждую щель, каждое разбитое окно и каждую трещину в стенах. Когда я просыпаюсь, дрожа так сильно, что стучат зубы, я заворачиваюсь в него, утыкаясь носом в материал, где все еще сохраняется аромат ее духов.

Мои одноклассники, наверное, сейчас дома. Жалуются на домашнее задание или спорят с родителями из-за комендантского часа. Нормальная жизнь с обычными проблемами. Завтра мне тоже придется вести себя как нормальному. Иногда притворство утомляет сильнее, чем холод и голод.

Сложив ладони рупором перед лицом, я дую на них, пытаясь унять боль в пальцах. Мне нужно сделать домашнее задание, пока не стемнело. Эссе по истории о Марше Шермана сдается завтра, и Эдвардс заметит, если я его не сдам. Он всегда замечает, когда я оступаюсь. На прошлой неделе он спросил, все ли в порядке дома. Я солгал и сказал ему, что мой дядя работает сверхурочно, но я прекрасно справляюсь. По его глазам было видно, что он мне не поверил, но он не стал настаивать.

Кладу плитку на место, снова накрываю ее ящиком, затем достаю из сумки блокнот и ручку. Вопрос к эссе смотрит на меня со страницы учебника.

Проанализируйте стратегию тотальной войны Шермана и ее эффективность в достижении целей Союза.

Я знаю этот материал, но для перевода этого понимания в слова требуются твердые руки и работающий мозг.

Мой почерк разбегается по странице, едва разборчивый даже для меня.

Поход Шермана к морю представлял собой сдвиг в…

Ручка выскальзывает. Я сжимаю ее крепче, заставляя пальцы слушаться.

…военная стратегия, нацеленная не только на армии с экономической и психологической точки зрения…

Мою руку сводит судорогой. Слова сливаются воедино. Я успеваю произнести еще два предложения, прежде чем хватка ослабевает. Мои пальцы слишком холодные. Ручка скатывается с ящика и исчезает в тени.

Я не утруждаю себя поиском. Какой в этом смысл? Я едва могу связать мысли воедино, не говоря уже о том, чтобы связать их во что-то, что примет Эдвардс. Нарастает разочарование, угрожающее задушить меня. Писательство — одна из немногих вещей, в которых я хорош, один из способов доказать, что я нечто большее, чем очередная проблема для этого города, которую нужно игнорировать. В эссе и анализе я могу показать, что мой разум работает. Без этого я не более чем призрак, бродящий по этим заброшенным местам.

Порыв ветра приподнимает страницы учебника, и лист бумаги выскальзывает из рук. Он скользит по полу. К тому