Коварство и честь - Эмма Орчи

Перед ним лежал Алый Первоцвет, ухитрившийся принять обличье Рато, беспомощный и сломленный хитростью человека, которого не раз обманывал. Над которым не раз издевался. Но теперь всем интригам, унижениями и разочарованиям пришел конец. Он, Шовелен, свободен, и вся честь поимки Алого Первоцвета принадлежит ему.

Голова сильно закружилась в предчувствии славы. Он поднялся, но потерял равновесие и едва не упал. Тьма сгустилась вокруг него. Только два узких лучика света проникали сквозь неплотно прилегавшую к раме дверь. И кое-как озаряли заброшенную кладовую: с одной стороны ряд пустых бочонков, с другой — груда мусора. Посередине все еще лежала неподвижно гигантская фигура, облаченная в лохмотья. Шовелен бросился на свет, к двери, повозился с засовом и, открыв его, почти вывалился наружу.

Улица Ла-Планшетт, как обычно, была пустынной. Только через секунду-другую Шовелен заметил прохожего и во всю глотку позвал на помощь. Прохожего он немедленно отрядил к Арсеналу:

— Во имя Республики! — торжественно объявил он.

Но крики уже привлекли внимание часовых. Вскоре с полдюжины членов Национальной гвардии уже мчались по улице. Они мигом оказались рядом с Шовеленом, который хоть и по-прежнему задыхался, но своим обычным категорическим, не терпящим возражений тоном дал им поспешные наставления.

— Внутри на земле лежит человек. Схватите его и свяжите покрепче.

Мужчины распахнули двойные двери. В кладовую ворвался свет. Человек, еще недавно лежавший на полу, пытался встать, но мешал очередной приступ кашля. Кто-то, узнав его, рассмеялся:

— Да ведь это старина Рато!

Остальные дружно подняли его за руки. Он был беспомощен, как дитя, а лицо налилось нездоровым фиолетовым румянцем.

— Он сейчас умрет, — бросил другой, равнодушно пожав плечами.

Но на самом деле они по-своему жалели его. Он был одним из них. В старине Рато не было ни капли голубой крови!

Они прислонили его к бочонку, и он так и остался сидеть. Приступ постепенно проходил. Теперь у него хватало дыхания, чтобы ругаться. Подняв голову, он встретился глазами с взглядом гражданина Шовелена, устремленным на него.

— Будь ты проклят, собака, — начал он, но не успел договорить: его, ослабевшего от кашля, одолело головокружение. Кроме того, Шовелен едва не задушил его, напав в темноте и швырнув на землю.

Мужчины, окружившие пленника, ежились при виде гражданина Шовелена, в эту секунду удивительно походившего на смерть. Щеки и губы бескровны, волосы стоят дыбом, глаза почти бесцветны. Трясущаяся рука с пальцами-когтями вытянута вперед, словно он старается отогнать некий кошмарный призрак.

Состояние, подобное трансу, владевший им страх и ощущение полнейшего бессилия продолжались всего несколько секунд. Сами мужчины были перепуганы. Не в силах понять, что случилось, они посчитали, что гражданин Шовелен, которого все знали в лицо, неожиданно потерял разум или попал во власть дьявола. Старина Рато был самым безобидным на свете человеком и не мог бы испугать и ребенка!

К счастью, напряжение ослабело, прежде чем кем-то из них овладела паника. Шовелен взял себя в руки могучим усилием воли, на которое способны только сильные натуры. Нетерпеливо проведя рукой по лбу, он отмахнулся, словно пытаясь отогнать демона ужаса, им овладевшего. И продолжал всматриваться в Рато пристально, изучающе… И тут, словно его вдруг осенило, он спросил ближайшего к нему гвардейца:

— Сержант Шазо… он тоже в Арсенале?

— Да, гражданин!

— Немедленно приведите его сюда.

Гвардеец повиновался. Следующие минут десять прошли в молчании. Рато, измученный, все еще не пришедший в себя, невнятно бормотал ругательства. Он по-прежнему сидел, прислонившись к бочонку, и тревожно следил за каждым движением Шовелена. Последний метался по каменному полу, как разъяренный тигр в клетке. Время от времени он останавливался, чтобы взглянуть в сторону Арсенала или осмотреть темные углы кладовой и разбросать ногой очередную груду мусора.

Наконец он довольно вздохнул. Солдат вернулся вместе с товарищем, тяжеловесным, на вид очень сильным коротышкой.

— Сержант Шазо! — резко воскликнул Шовелен.

— Явился по вашему приказанию, гражданин, — ответил сержант и по знаку Шовелена проследовал в дальний угол комнаты.

— Слушайте меня внимательно! — властно объявил Шовелен. — Только нагнитесь ко мне. Не желаю, чтобы эти дурни нас подслушивали!

Убедившись, что они с сержантом достаточно далеко от остальных, он показал на Рато и быстро объяснил:

— Отведите этого болвана в кавалерийские бараки. Найдите ветеринара. Скажите ему…

Он осекся, словно не в состоянии продолжать. Губы тряслись, лицо было пепельно-серым. Шазо, ничего не понимая, терпеливо выжидал.

— Этот олух, — уже спокойнее продолжал Шовелен, — связан с шайкой опасных английских шпионов. Особенно с одним, высоким, мастером всяческих трюков, который использует Рато в качестве двойника. Возможно, вы слышали…

Шазо кивнул.

— Знаю, гражданин, — мрачно ответил он. — Братский ужин на улице Сент-Оноре. Приятели говорили, что никто не смог отличить Рато — возчика угля, от Рато-англичанина.

— Именно! — сухо обронил Шовелен, уже успевший взять себя в руки. — Поэтому я хочу знать наверняка. Ветеринар, поняли? Он клеймит кавалерийских лошадей. Пусть поставит тавро на руке этого олуха. Одну букву. Вечную метку.

Шазо невольно ахнул.

— Но, гражданин… — начал он.

— Что еще? — рявкнул Шовелен. — На службе у Республики не может быть «но».

— Знаю, — пристыженно пробормотал Шазо, — но все это так странно…

— В Париже каждый день случаются вещи куда более странные, друг мой, — процедил Шовелен. — Мы клеймим коней как собственность государства; почему же не людей? Придет время, когда Республика может потребовать клеймения каждого ее гражданина по приказу государства — в знак полной лояльности.

— Не мне спорить с вами, гражданин, — пробормотал Шазо, беззаботно пожав плечами. — Если прикажете мне отвести Рато к ветеринару в кавалерийские бараки и заклеймить как скотину, почему бы…

— Не как скотину, гражданин, — перебил Шовелен. — Прежде всего вы вольете в гражданина Рато бутылку лучшей водки за счет правительства, а когда он будет беспробудно пьян, приложите клеймо к его левой руке. Одну букву. Да пьяный бродяга ничего не почувствует!

— Как прикажете, гражданин, — безразлично пробормотал Шазо. — Я тут ни при чем и делаю, как мне велят.

— Как всякий хороший солдат, гражданин Шазо, — заключил Шовелен. — И я знаю, что могу доверять вашей скромности.

— О, что касается этого…

— Само собой ясно, что иначе никак нельзя. Пока что, друг мой, берите болвана и объясните все ветеринару.