Позволь ей уйти - Юлия Монакова

В пиццерии женщины (Хьюз, Хрусталёва, Нежданова и Городецкая) тактично отсели за отдельный стол, чтобы не мешать ребятам веселиться, и вот тут-то Пашка осознал, что ни веселиться, ни есть ему совсем не хочется. Его вновь накрыли головная боль и тошнотворная слабость.

Милка оказалась единственным человеком в их компании, которой балет был абсолютно до лампочки. Конечно, она переживала за Пашку и надеялась вместе с ним на его успешное поступление, но это была исключительно дружеская солидарность. Плюс у неё имелся здесь свой корыстно-эгоистичный интерес: ведь если Пашка не поступит в этом году, ему придётся вернуться в Таганрог как минимум до следующего лета… а она не собиралась с ним расставаться, только-только заполучив обратно после мучительно долгой разлуки.

Впрочем, отсутствие интереса к балету ничуть не смущало Милку — она чувствовала себя в компании ребят абсолютно свободно и раскованно, и они охотно приняли её в свой круг. Ну а как иначе? Ведь Пашка любит эту девчонку, как родную сестру…

Пашка безучастно сидел вместе со всеми за столом, кивал и улыбался не в такт, чтобы не портить остальным настроение своим кислым видом, а сам мечтал только об одном — поскорее добраться до кровати. Теперь у него болели ещё и мышцы, вдобавок першило в горле и начали слезиться глаза.

Он вдруг заметил, что Милка как-то чересчур любезничает с Шейлом: они сидели рядом, весело переговаривались на адской смеси русского и английского и то и дело принимались заговорщически хихикать. Артём увлечённо ворковал с Тонечкой, взрослые за соседним столом были заняты своими скучными непонятными разговорами, а Пашка… Пашка словно оказался лишней деталькой в этом пазле.

Но он чувствовал себя сейчас так плохо, что у него даже не было сил возмущаться и протестовать, хотя поведение Шейла, конечно, выходило за всякие рамки приличий. Вот ведь гад! А ещё в друзья набивался, сволочь такая…

Утром он не услышал звонка будильника, хотя обычно все эти дни подскакивал на кровати с первым же звуком. Хрусталёва пришла его будить, но он мычал что-то невразумительное, не в силах оторвать голову от подушки. Ксения Андреевна положила тонкую сухую ладонь на его лоб и ахнула:

— Да ты весь горишь, Паша! Лена, иди сюда! — испуганно позвала она Заболоцкую. — У нас ЧП!

— Простудился. Наверное, в академии вирус подцепил, — констатировала хозяйка квартиры, едва взглянув на Пашку, и невозмутимо направилась за градусником. — Немудрено — такая толпа детей, все друг на друга кашляют, чихают…

Словно в подтверждение её слов Пашка оглушительно чихнул.

Он безучастно и безвольно дал померить себе температуру. Ртутный столбик резво покатился вверх и остановился на отметке тридцать девять.

— Что же теперь делать? — растерялась Хрусталёва. — Сегодня последний тур… Дойти почти до победного конца и в итоге так глупо упустить свой шанс! Бедный, бедный ребёнок, как он расстроится… Впрочем, ладно, — она попыталась взять себя в руки, — здоровье важнее всего. Лена, может, позвонишь в “скорую”?

— Так, не паникуй, подруга, — строго осадила её Заболоцкая. — Подожди сдаваться. Давай-ка попробуем привести твоего пацана в чувство своими силами… Ну глупо же, ты сама говоришь — глупо упускать последний шанс!

— Ты что? — поразилась Ксения Андреевна. — Хочешь, чтобы я отправила больного мальчишку на экзамен?! Да я никогда в жизни себе этого не прощу. И как ему сейчас танцевать, ты подумай — он даже сидеть не может!

— Сидеть… могу, — Пашка с усилием приподнял тяжёлую взлохмаченную голову. — Я поеду на третий тур.

— Лежи уже, ненормальный! — она в отчаянии замахала на него руками. — Какой тебе третий тур?! Я… попробую договориться в академии, позвоню Серёже и…

— Не надо никому звонить, — сердито выдохнул Пашка и, пошатываясь от слабости, уселся на постели. Голова у него шла кругом, перед глазами всё плыло. — Я буду сам поступать. Я… правда смогу.

— Молодец, — серьёзно сказала Заболоцкая, — сразу видно, балетный характер. Мы все ненормальные — на сцену и с температурой, и с болью, и с растяжениями, и с переломами…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Да что ты такое говоришь! — воскликнула Хрусталёва, гневно сверкая глазами. — Что ты сравниваешь взрослых здоровенных мужиков-танцоров и десятилетнего ребёнка! Ему нельзя сейчас никуда, ему лечиться надо…

— Значит, будем лечить, — кивнула бывшая прима. — Экстренно, всеми доступными методами. Жаропонижающее, обтирание уксусом, клюквенный чай. Я заварю и дам вам с собой в термосе…

Хрусталёва прижала ладони к щекам, поняв, что подруга не шутит — она действительно намеревается отправить её с больным мальчиком в академию.

Тем временем Пашка поднялся с кровати и поплёлся в сторону ванной.

— Не паникуй, Ксюша, — сказала Заболоцкая всё так же спокойно. — Температуру мы ему быстро собьём, я уверена… Но если ты его сейчас не отпустишь, он же потом ни тебе, ни себе этого не простит.

Хрусталёва беспомощно опустилась на смятую постель и в волнении сцепила изящные кисти рук.

— Я не знаю… — выдохнула она. — Чувствую себя чудовищем.

— Всё будет хорошо, — подбодрила её подруга. — Ты же сама говорила мне, что он гений. Вот пусть едет и сдаёт… а потом — сразу же, без проволочек, немедленно — к врачу!

Третий тур Пашка помнил словно в тумане. Температуру и правда удалось сбить, но слабость, разбитость и головокружение никуда не делись. Он просто стиснул покрепче зубы и сказал себе, что должен это выдержать. Должен поступить. Во что бы то ни стало!

Концертмейстер играл какую-то мелодию, и Пашка импровизировал под неё — рассказывал в танце всё, что чувствовал. Любовь к маме и отчаянную тоску по ней… любовь к Милке… к родному городу… к детскому дому, к Высоцкой, к Хрусталёвой… и к балету. Конечно же, превыше всего — к балету. Он кружился по классу, где проходил экзамен, и прыгал, и распластывался на полу, и снова поднимался… и ничего и никого не видел вокруг. Он даже не сразу сообразил, что музыка остановилась.

— Паша, что с тобой? — услышал он будто сквозь вату. Та самая женщина в очках, которая запомнилась ему ещё с предварительного отбора, встала из-за стола и сейчас приближалась к нему. — Ты хорошо себя чувствуешь?.. Мы же сказали: стоп, спасибо!

Пашка остановился, тяжело дыша. Волосы прилипли к взмокшему лбу, сердце, казалось, пробьёт сейчас вздымающуюся грудную клетку.