Как управлять поместьем: пособие для попаданки - Ольга Иконникова

Я вижу — он не лжёт. Примерно то же самое нам когда-то сказал и Лисенко. Но от этого мое первоначальное намерение только крепнет.

— Ну, что же, — киваю я, — вы остерегли меня от большой ошибки, ваше сиятельство. И лишний раз напомнили, каким страшным оружием могут стать такие тайны. А ведь часть из них записана именно в этой тетради, правда? — и по тому, как он вздрагивает, я понимаю, что права. — Но если я не могу довериться людям, которые назначены, чтобы охранять порядок в государстве, то кое-что я всё-таки могу сделать сама.

Я делаю шаг к камину, и глаза маркиза широко распахиваются.

Огонь еще горит, и если я брошу в него тетрадь, она мгновенно вспыхнет. И всё-таки мне страшно это сделать. К каким последствиям это может привести? И как поступит Паулуччи, когда поймет, что он лишился своего дневника? Гнев темного мага может быть ужасен.

Но отступать уже поздно. К тому же результатом этого действия может стать полная отмена того, что случилось ранее. Если тетрадь будет уничтожена, то Паулуччи в своих исследованиях окажется окинут назад на десятки лет. Ему придется начинать всё сначала, и кто знает, возможно, это приведет к тому, что он так и не научится перемещаться во времени. А возможно, и не обретет такого долголетия и вовсе не появится в двадцать первом веке. А значит, не сумеет и переместить меня из него в девятнадцатый век.

— Остановитесь, Анна Николаевна! — вскрикивает он, сразу теряя всю свою невозмутимость.

Он тоже делает шаг к камину, намереваясь преградить мне путь, но теперь уже я выставляю вперед правую руку. Я по-прежнему не знаю, что именно я должна сделать, чтобы его остановить, да и вообще — возможно ли это сделать, но все свои силы, которые я пока так и не научилась ощущать и применять, я направляю в его сторону.

Он замирает на том самом месте, где стоял. Я вижу, как в его глазах появляется сначала недоумение, а потом и страх. Он не может пошевелиться — так же, как до сих пор не может пошевелиться лежащий на полу Кузнецов.

— Нет! — выдыхает он, и губы его начинают шевелиться.

Медлить дольше нельзя. Наверняка в его арсенале есть и те заклинания, которые не требуют никаких пассов руками.

И я бросаю тетрадь в огонь.

С губ Паулуччи срывается стон. Лицо его сначала становится белым, как жабо его накрахмаленной рубашки, а потом багровеет.

Я перевожу взгляд на камин и вижу, как вспыхивают и мгновенно становятся темными листы бумаги, на которых еще пытаются удержаться написанные рукой маркиза строчки. Но огонь сильней, и буквы плавятся и исчезают.

Эта картина так завораживает, что я на некоторое время забываю о Паулуччи. И только когда тетрадь полностью превращается пепел, я прихожу в себя. Я всё в той же комнате, у камина. Вернуться в двадцать первый век не получилось! От обманутых надежд горько сжимается сердце.

О Паулуччи я вспоминаю только тогда, когда что-то падает за моей спиной. Оборачиваюсь и вижу, что маркиз безмолвно лежит на паркете.

А вот с Вадима наложенные Паулуччи чары, напротив, спадают. Он приподнимается и смотрит сначала на меня, а потом — на поверженного врага.

Наверно, нужно подойти к маркизу, оказать ему помощь. Или напротив — бежать отсюда, пока он не очнулся.

А Вадим склоняется к самому лицу маркиза, потом трогает его руку. И когда снова поворачивается в мою сторону, то лишь качает головой.

Что он хочет сказать? Паулуччи мертв?

44. Путешествие из Москвы в Петербург

Мы обращаемся в полицию, и когда прибывает следователь, я рассказываю ему, что моему знакомому месье Паулуччи внезапно стало плохо, и он скончался прежде, чем я успела пригласить доктора. Приехавший вместе со следователем судебный медик, осмотрев тело, равнодушно констатирует:

— Сердечный приступ.

В естественных причинах смерти они не сомневаются, а потому не задают нам никаких лишних вопросов. Слуга маркиза, который в экипаже ждал хозяина возле нашего подъезда, тоже поднимается в квартиру. Он напуган, но не сильно расстроен. Мне кажется, он не испытывал к Паулуччи теплых чувств. Я уже назвала следователю титул и имя нашего гостя, а слуга добавляет, что его хозяин был одинок и близких родственников не имел.

Следователь не просит нас задержаться в Москве, а поскольку не только родственников, а и близких друзей у Паулуччи в России не было, вряд ли кого-то заинтересует его смерть. В карманах маркиза обнаруживается достаточно крупная сумма денег, которую следователь изымает «до прояснения ситуации с наследниками», оставляя, впрочем, слуге пару десятков целковых на погребение хозяина. Слуга заявляет, что «сделает всё как положено» — судя по лихорадочному блеску его глаз, ему известно о тайном дне сундука, и внакладе он точно не останется.

Когда тело маркиза увозят, и полицейские тоже уезжают, я сажусь писать письмо тетушке. Должно быть, она сильно волнуется и ждет от меня вестей. Вот только не знаю, обрадует ли ее то, что я ей сообщу.

С одной стороны, Паулуччи для нас теперь не опасен, и можно не убегать от него, словно мышка от кошки. С другой стороны — теперь, когда маркиза нет, он уже не сможет вернуть меня назад. И его дневника тоже нет!

И что теперь произойдет там, в двадцать первом веке, с настоящей Анной Николаевной? Ведь Паулуччи нет не только здесь, но и там! А значит, там тоже что-то должно измениться! Смогла ли другая Анна адаптироваться к новым условиям, в которых так неожиданно оказалась? Сумеет ли теперь выжить там без помощи маркиза?

Вопросов слишком много, а ответов на них нет. Единственная зацепка — князь Елагин, о котором маркиз упоминал в своем дневнике. Главный маг Российской Империи! Но в какое время была сделана та запись? И жив ли еще этот князь?

Паулуччи писал, что Елагин не счел нужным открыть ему свои тайны, а значит, скорее всего, он не откроет их и мне. Но у меня есть только эта ниточка, и я должна за нее потянуть.

Я дописываю письмо и собираюсь на почту, чтобы его отправить, а заодно и купить билеты на поезд до Петербурга.

Кузнецов в ужасе от моего решения.

— Помилуйте, Анна Николаевна, да зачем же нам поезд, когда есть экипаж?

Я терпеливо объясняю, что в карете мы будем добираться до столицы больше четырех дней, а по железной дороге доедем меньше чем за сутки. Но его это не убеждает.