Я вас люблю - терпите! - Вера Колочкова

Тяжко всхлипнув, мама вдруг уронила руки на стол, упала в них лицом, зарыдала с надрывом. Катя испуганно выдохнула, потом, не отдавая себе отчета, протянула через стол руки, провела ладонями по трясущимся материнским плечам.

– Что? Что она тебе сказала, мам?

– Она мне сказала, чтобы я никогда… Никогда к ним не приходила… Что я… Ой, нет, не могу! Даже повторить страшно…

Мать подняла на Катю мокрое от слез лицо, икнула, помотала горестно головой. Потом, длинно вздохнув и будто собравшись с духом, продолжила:

– Она сказала, Кать, что я ей всю жизнь поломала, что уничтожила ее как личность…Что она меня… Ну, в общем… Что она никаких ко мне дочерних чувств не испытывает и в дальнейшем испытывать не желает, и чтобы это… Вроде как чтобы я навсегда ее в покое оставила. И еще… Погоди, сейчас вспомню. А, вот! Она кричала, что рабы вовсе не обязаны любить своих истязателей. Это что, Кать? Это я, что ли, истязатель? Объясни мне, что это? Я совсем ничего не понимаю…

Лицо ее вновь исказилось слезной судорогой, уголки губ задрожали и поехали вниз. Всхлипнув, мама прижала ладони ко рту, затрясла головой в отчаянии.

– Это я-то – истязатель? Да как у нее только язык повернулся, Кать? Да я же… Я же всю жизнь… Я всю себя вам отдавала, до остаточка! Не знаю, может, и впрямь иногда слишком строга была… А как же без строгости, Кать? Вон их сколько сейчас, несчастных разбалованных детей, нигде не пристроенных… Я же мать, я же всегда как лучше хотела!

– Мам, ну откуда ты знаешь, как нам лучше, а как хуже… – как можно мягче постаралась сказать Катя. – Мы же сами должны…

– А что, что вы можете сами? Да если б я Милку хоть на секунду из-под пригляда выпустила, что бы с ней было? Я ж ночей не спала, наизнанку выворачивалась, чтобы вас в люди вывести, от страха за вас тряслась да переживала… Да я последнюю копейку на вас тратила! Когда ты училась, всех впроголодь держала, чтобы… Ой, да что там говорить! Дочерних чувств она не испытывает, видите ли! Заявила мне, что я только подавлять умею, а любить – не умею…

– А ты умеешь, мам?

– Что?!

Моргнув, мать глянула на Катю так растерянно, будто толком и не поняла вопроса. Будто он лишним был, неуместным и оскорбительным. Пожав плечами, она проговорила осторожно:

– Что значит – умеешь любить, не умеешь? При чем тут вообще умение? Вы мои дети, и этим все сказано. А почему ты спросила?

– Да так… Мне сегодня одна женщина сказала, что каждый родитель уверен в том, что любит своих детей правильно. То есть принимает свою собственную правильность за истину. И потому никого нельзя научить родительской любви. Место для учителей не предусмотрено, понимаешь? И ребенку надо принимать любовь такой, какая она есть. А принимать очень трудно. Иногда вообще практически невозможно. Тут, наверное, особые силы нужны. Вот и Милка. Она не смогла, наверное… Сил не нашла…

– А ты? – пронзительно глянула на Катю мама.

– Я? Наверное, и я тоже, мам… До определенного момента. Просто мне один маленький мальчик помог, и я…

– Не знаю, Кать. – Мама не пошла в атаку, хотя Катя была уверена, что это случится. – Обидно мне все это слышать. Просто до ужаса обидно. По-моему, я вас всегда правильно воспитывала. И ничего дурного не делала. Я и книжки по педагогике читала, и статьи в журналах…

– Да, мам, конечно. Воспитывать – это да. Этому, наверное, можно научить. Как правильно сажать на горшок, как заставить мыть руки перед едой, как держать нож в правой руке, а вилку в левой. А научить любить… Здесь педагогика, наверное, бессильна. Здесь каждый сам по себе плюхается, как умеет. Ни правых здесь нет, ни виноватых. Ты прости Милку, мам… Понимаешь, у нее просто накопилось… Вот и выплеснулось. Но она поймет, обязательно поймет!

Тяжело вздохнув, мать подняла руки, потерла ладонями опухшее от слез лицо. Потом снова опустила руки на стол, сцепила пухлые пальцы в замок, задумчиво уставилась в темное окно. Молчала долго. Потом прошептала с измученной хрипотцой:

– Может, ты и права, Катенька… Знаешь, я действительно никогда не задумывалась. Неслась вперед, как взнузданная лошадь, – лишь бы дорога ровная была да седоков из кибитки не растерять. Вас то есть. А получилось – всех растеряла. Обидно… Делаешь что-то для детей, из кожи вон лезешь, а они… Чуть что не так, и полная бочка меда дерьмом становится. Обидно! Обидно то, что никто потом не понимает, что он хоть и горький, но все равно же – мёд…

– А я поняла, мам. Честное слово, я это поняла, – прижав руку к сердцу, горячо выпалила Катя. – Сейчас вот ехала в электричке и как раз об этом думала. Действительно, горький, но все равно – мёд. Я поняла, мам…

Вздохнув, мать коротко и благодарно глянула ей в глаза, снова всхлипнула тяжко. Потом проговорила осторожно, будто боясь спугнуть установившееся меж ними хрупкое откровение:

– Катенька, ты послушай меня… Уж не знаю, правильно или нет, но я вас очень, очень люблю… Простите меня, если неправильно…

Лицо ее снова дернулось от судороги, голова мотнулась назад, будто мать хотела задержать рвущиеся наружу слезы.

– Мам, мам… – потянулась к ней Катя. Подвинув под собой стул, села рядом, обхватила руками за плечи. Сама от себя не ожидая, вдруг спросила: – Мам, а ты песенку про тютюлиху знаешь? Ну, которую малышам поют?

Передумав плакать, мать уставилась на нее удивленно. Недоверчиво улыбнувшись, тихо переспросила:

– Про тютюлиху? Знаю, конечно… Мне эту тютюлиху еще мать моя пела, бабка ваша. А чего это ты вдруг?

– А ты нам с Милкой ее тоже пела, когда мы маленькие были?

– Да, конечно… А ты что, не помнишь?

– Не-а… Спой, мам!

– Да ну тебя…

– Ну, спой!

– Да зачем тебе?

– Надо, мам!

– Ладно. Сейчас, погоди, как там…

Глубоко всхлипнув, мама обхватила Катины плечи рукой и, покачиваясь на хлипком кухонном стульчике, запела неожиданно высоким смешным голосом: