Четыре блондинки - Кэндес Бушнелл

– Бентли уже полвека не носят те, кому меньше шестидесяти.

– Я сделаю все, чтобы он вновь стал хитом. И он им станет, станет, станет! Сестрички С. носят только его.

Я закатываю глаза.

– Хочу мартини, – говорю ему, – у тебя, случайно, нет с собой таблетки?

– Какой? От аллергии? Я не знаю…

– А от них колбасит?

– Ох, милая моя, с тобой что-то неладно. Ты становишься похожа на маленькую Кортни Лав. Я бы та-а-ак хотел, чтобы ты подружилась с этими чудными, чудными сестричками С. Подумай только, какие вечеринки вы могли бы закатывать. О них бы шумел весь Нью-Йорк. Это было бы прямо как в старые добрые времена.

Ну почему я не могу быть как эти очаровашки С.?!

Они само совершенство. У них никогда не бывает неприятностей. Даже с их мужьями. Они близняшки, и одна из них (я их всегда путаю, да и все путают) вышла замуж, когда ей было около восемнадцати. Она как-то приглашала меня на чай, и я пошла, поскольку муж сказал, что так надо. «Мой муж женился на мне из-за моих бедер, – сказала она, хоть я и не спрашивала. – У меня бедра подходящие, чтобы рожать, – продолжала она, – что я могу поделать?» Я хотела поинтересоваться, где ей промывали мозги, но не смогла. Она казалась такой печальной. Такой потерянной. Такой хрупкой в пышном пестром платье от Валентино.

– Как это ты не лысеешь, Д.У.? – спрашиваю его и зажигаю сигарету.

– Ох, ну ты скажешь. У моего деда до самой смерти была прекрасная шевелюра.

– А тебе не кажется… что три месяца назад волос у тебя было поменьше?

Д.У. оглядывается, шлепает меня по руке.

– Ах ты, гадкая! Я и правда кое-что предпринял. Но сейчас все это делают. Знаешь, времена ведь действительно изменились. Все фотографируются. Я имею в виду эти ужасные фотографии в журналах… но кому я об этом рассказываю? Только А., она делает то, что надо. Знаешь ли ты, что ничьи, абсолютно ничьи фотографии не появляются на страницах популярных изданий без ее одобрения? И конечно же, это должны быть именно те люди. У нее высочайшие требования. То, что надо, она чует за милю.

А. – это та редактор из «Вога».

Я громко зеваю.

– Ты видела ту статейку про тебя в прошлом месяце? Тот номер, где разбирали длину твоей юбки. Потому-то в этом сезоне все носят макси.

– Все это только потому, – объясняю я, стряхивая пепел на пол, – что подол у той юбки оторвался, а мне было лень его пришивать.

– Ну, дорогуша, – говорит Д.У., – разве ты не понимаешь? Такая уверенность, такое спокойствие… Это гениально. Словно когда Шарон Стоун надела на вручение «Оскара» водолазку фирмы «Гэп»*.

Со злостью смотрю на Д.У. Я пытаюсь избавиться от него два года, но снова и снова с ужасом осознаю, что он никогда не исчезнет, такие, как он, никогда не исчезают, а особенно если вы знаете их так, как знаем друг друга мы с Д.У.

– Меня сегодня вырвало. И мне все еще кажется, что кто-то пытается меня отравить.

Д.У. допил мартини.

– Мы знаем, что ты не ждешь ребенка, – говорит он так задушевно, что меня передергивает.

– А откуда мы это знаем?

– Да брось, дорогая. Ты не беременна. Не была и никогда не будешь. Не ты, с твоими тринадцатью процентами жира. На это может купиться твой муж, но не я.

– Ты ублюдок!

Д.У. смотрит по сторонам.

– Говори-ка потише. Если не хочешь увидеть в журнале «Стар» новый материальчик: «Принцесса Сесилия ссорилась со стареющим господином, своим тайным любовником».

Я смеюсь.

– Все знают, что ты – гей.

– Я был женат. Дважды.

– Ну и что?

– А то, что, если этим заинтересуется пресса, я могу стать кем угодно.

– Ты психопат, Д.У. И это становится очевидным для всех.

– А ты думаешь, что про тебя нельзя сказать то же самое? – Д.У. снова заказывает мартини. – Принцесса Сесилия, пожалуй, самая ненавидимая женщина в Америке.

– Хиллари Клинтон я нравилась.

– Успокойся, дорогуша. – Он треплет меня по руке. У него отвратительные тонкие пальцы с острыми кончиками. – Может, и не самая ненавидимая. Пожалуй, было время, когда люди ненавидели Хиллари Клинтон больше, чем тебя. Но ты, конечно, не могла не подумать, что те ужасающие фотографии – не случайность.

Зажигаю новую сигарету.

– Ну и что?

– А то, что редакторы иллюстрированных журналов по всей стране играют в свою маленькую игру: кто опубликует наихудшую фотографию Сесилии? Скорее всего они делают ставки, и фотографы тоже в этом участвуют. Призовой фонд уже около десяти тысяч долларов.

– Заткнись! Заткнись, и все.

Закрываю глаза. Тут я делаю то, что приучила себя делать много лет назад, когда была ребенком. Я начинаю рыдать.

Моя жизнь – дерьмо.

Она всегда была такой, если уж вы хотите знать правду.

Он грубо смеется.

– Я уже видел эту сцену. Ты не заслуживаешь и капли сочувствия. Я в жизни не встречал человека, который умел бы вляпаться в дерьмо так эффектно. А ну-ка соберись! Нюхни кокаина или чего-нибудь в этом роде.

– Я ухожу домой. И постараюсь забыть об этом разговоре.

– Я бы не стал делать этого, дорогуша. – Д.У. сжимает мою руку. А я и забыла, каким он может быть сильным, хоть он и голубой.

– Ты делаешь мне больно, – говорю я.

– Это чепуха, моя дорогая, если сравнить с тем, что я могу тебе устроить. И я готов это сделать.

– Что тебе нужно, Д.У.? – спрашиваю я, хотя все прекрасно понимаю. – Ты же знаешь, что у меня нет денег.

– Деньги? – Он откидывается на спинку стула и смеется. Он так смеется, что из глаз у него текут слезы. – Не обижай меня, – говорит он.

– Ты вылитый Эдисон Девитт из фильма «Все о Еве». Злой гей.

– Почему бы тебе не заказать чего-нибудь поесть?

– Я не голодна, ты же знаешь.

– Я что-нибудь тебе закажу.

Ну зачем он мучает меня?

– Меня стошнит.

– Официант! – зовет Д.У.

Он придвигается к столу. Я отодвигаюсь.

– Все, чего я хочу, – объясняет он, – это быть ближе, как можно ближе к моей милой, дорогой подруге Сесилии, которая вновь собирается заявить о себе как о королеве светского общества. Разумеется, при содействии, помощи и поддержке ее очень, очень хорошего друга Д.У.

Я откидываюсь на спинку стула. Кладу ногу на ногу. Покачиваю мыском туфли.