Знахарка для оркского племени - Юлия Эллисон

костра, решило, что традиции традициями, но мудрость вождя (а Громор, едва окрепнув, вызвал на поединок главного смутьяна и, к моему ужасу и гордости, положил его лопатками на землю за три минуты, доказав, что сила вернулась) и советы его знахарки-жены тоже чего-то стоят. Решено было осесть в этой щедрой долине, богатой дичью, чистой водой и защищенной от ветров скалами, как минимум на несколько сезонов. Чтобы растить детей в безопасности. И чтобы я могла наконец построить свою «пещеру из камня и дерева» — прообраз настоящей больницы, а не полевого лазарета.

И вот он, мой «зеленый громила», шел мне навстречу, рассекая толпу своим спокойным величием. Не один. Рядом с его мощной ногой семенил довольный Барсик. Кот, раздобревший до состояния уважаемого пушистого бочонка, шествовал с важным видом, будто возглавлял парад, и время от времени тыкался мордой в Громора, радостно выпрашивая не столько ласку, сколько очередную вкусную подачку.

Громор подошел вплотную, заслонив собой низкое вечернее солнце. Не говоря ни слова, он удивительно нежно взял меня за подбородок своими шершавыми пальцами и посмотрел в глаза — долгим, проницательным, оценивающим взглядом, который, казалось, видел не только мое усталое лицо, но и все сомнения, оставленные в том мире.

— Кончилось? — спросил он просто, и в его низком голосе не было ни напряжения, ни требования. Только вопрос.

— Кончилось, — кивнула я, и улыбка сама растянула губы, сметая остатки грусти. — Навсегда. Я вся твоя. И вся здесь. Со всеми моими скальпелями, бинтами, упрямством и скверным характером.

Он хмыкнул, и в этом коротком, грудном звуке была целая вселенная понимания, принятия и тихой радости. Затем наклонился — медленно, давая мне время отпрянуть, если захочу, — и поцеловал. Нежно, по-супружески, без дикой, всепоглощающей страсти первых дней, но с такой глубиной, спокойной силой и абсолютной принадлежностью, что у меня колени стали ватными, а в груди что-то сладко и тепло оборвалось.

— Иди, — сказал он, отпуская меня и указывая подбородком на уже почти достроенное здание. Оно стояло чуть в стороне, на небольшом пригорке. — Твоя «пещера для лечений» ждет. Дург с братьями последние доски на крышу кладут. Крепко будет. А я… — он взглянул на кота, который, устав ждать, вскарабкался по его ноге, как по дереву, и устроился на могучем плече, мурлыча, — накормлю твоего полосатого хищника. Он сегодня уже двух мышей поймал, но требует дань.

Я пошла, чувствуя, как земля под ногами будто пружинит. Мимо улыбающихся женщин, которые уже не шептались украдкой, а махали приветливо, показывая на корзины с только что собранными целебными травами, уже связанными в пучки. Мимо мужчин, что, приостановив работу, кивали мне с тем особым, молчаливым уважением, которое здесь ценилось выше любых слов. Прямо к порогу того, что станет первой в этом мире настоящей лечебницей.

Рядом стояли, поблескивая металлом, принесенные мной в последние переходы аппараты, аккуратные полки ждали своих грузов — коробок с лекарствами, стерильными бинтами, шовным материалом. А на самом видном месте, на вбитом в стену резном деревянном гвозде, висел мой белый халат. Чуть помятый, но чистый.

Я обернулась на пороге. Громор стоял посреди поляны, залитый последними лучами солнца, высокий, невозмутимый. Он поймал мой взгляд, а затем подмигнул — тот самый, немного неуклюжий, но от этого еще более ценный жест, которому он научился у меня за эти месяцы.

И я, Эльвира, бывший главврач третьей горбольницы, а ныне — жена вождя, знахарка, хранительница очага и просто счастливая женщина, переступила порог. Не в клетку. Не в ловушку. Домой.

В свою, самую настоящую и самую невероятную сказку, которую мы будем писать вместе. Каждый день. Смешивая запах лекарств с ароматом лесных трав, звук кардиомонитора — с пением птиц за окном.

Это была не точка. Это было жирное, многообещающее многоточие. И я не могла дождаться, чтобы начать читать следующую страницу собственной жизни.